– Вовсе нет. Это исключительный случай.
– Не волнуйся, девочка. Я всему её научил, – игриво говорит Заславский, обращаясь к Лилии, и уходит в сопровождении своих учеников-ординаторов. Девочка раскрывает ноутбук и быстро пишет.
– Он всегда такой странный?
Улыбаюсь ей.
– Нет, просто настроение хорошее.
Ещё через час мы стоим возле операционного стола.
– Лилия, видишь? На экране это голосовые связки, – поясняет Заславский, показывая девочке на монитор. Сам в это время параллельно действует эндоскопом в её носоглотке. – Чтобы звучал голос, они должны соприкасаться и вибрировать. Но, как ты знаешь, левая парализована. Если ты меня понимаешь, мигни один раз. Если нет, то два.
Девочка мигнула.
– Эллина Родионовна, пришли поболеть? – спрашивает анестезиолог.
– Пришла поболеть за Лилию, если она не против.
Девочка, несмотря на зонд у неё в носу, улыбается.
– Итак, – продолжает Заславский, обращаясь к ней, – я сделаю небольшой надрез, но ты почувствуешь только лёгкое надавливание. Хорошо?
Лилия морщится, но терпит. У этого ребёнка удивительно отважный характер! Другая бы на её месте даже в монитор заглянуть побоялась, а эта терпит.
– Так, Лилия. Сейчас лежи абсолютно неподвижно, – говорит Заславский.
– Осталось чуть-чуть. Ты молодец, – успокаиваю пациентку.
– А теперь я попрошу тебя глотнуть, если сможешь. Так, а теперь попробуй сказать «И».
Вместо звука шипение. Валерьян Эдуардович делает пару манипуляций.
– Попробуй ещё. Ты сможешь, – улыбаюсь девочке.
– И-и-и-и… – выдаёт она слабый, но довольно отчётливый звук, и начинает широко улыбаться.
– Валерьян Эдуардович, вы гений! – искренне радуюсь за неё.
– Это всего лишь моя работа, – скромничает он. – Ты молодец, девочка. Будем заканчивать.
Лилия смотрит на меня и шепчет со счастливым видом:
– Спасибо.
– Ещё успеешь наговориться, – отвечаю ей и радостно смеюсь.
Ещё одно маленькое чудо в нашей трудной работе.
Радость улетучивается, когда оказываюсь в своём отделении. В первой палате идёт сражение за жизнь пациентки.
– Пульс нитевидный.
– Общий крови, малую биохимию, КЧС, снимок груди, ЭКГ, – распоряжается Данила Береговой. – Ставьте допомин 10 микрограмм на килограмм.
– Оксигенация 88.
– Вызывайте ИВЛ.
– Давление 60, желудочковый ритм, пульс 50…
– Пульс пропал!
Данила требует ввести атропин, потом подать дефибриллятор. Монитор пищит на одной ноте, извещая остановку сердца. Спрашиваю, нужна ли моя помощь. Он, продолжая делать массаж сердца, отрицательно мотает головой.
Ухожу, чтобы вернуться через полчаса. Лицо Данилы в испарине, которую вытирает медсестра. Он останавливается и, снимая окровавленные перчатки, смотрит на часы и говорит:
– Всё. Закончили. Время смерти 13.02.
Я стою рядом и к своему ужасу замечаю, что на груди скончавшейся пожилой женщины красным фломастером большие буквы: «ТВАРЬ». Боже! Это третья жертва того насильника! Только на этот раз он пошёл ещё дальше и погубил свою жертву.
Данила проходит мимо меня расстроенный. Ничего не говорит, да и к чему слова?
Иду в кабинет, и вскоре туда заявляется «сладкая парочка»: следователи Багрицкий и Яровая.
– Судя по всему, преступник пошёл в разнос, верно? – строго спрашиваю у них. – Или вы здесь снова будете меня о Гранине расспрашивать?
– Мы не можем обсуждать с вами детали следствия, – отвечает Алла Александровна.
Судя по серым уставшим лицам, эти двое не уходили домой уже довольно давно, им надо бы отдохнуть. Но то ли служебное рвение проснулось, то ли начальство давит, требуя поскорее разобраться.
– Насчёт Луизы Анатольевны Мурашко… – начинает Багрицкий.