«Прислушаться к диссонансу. Прекрасно. Курс акустической диагностики я точно не брала», — подумала я, но все же зажмурилась. Скрип лестницы, далекое бормотание труб… и где-то справа, за грудой старых ящиков, — тихое, мелодичное позвякивание, будто кто-то трясет связкой стеклянных ключей. И оно явно не в тональности играло со всем остальным гудящим хором дома.
Я пробралась за ящики. В луче света от телефона открылся «клапан»: это была массивная, покрытая окаменевшей краской чугунная заслонка с рычагом-штурвалом. На ней болталась табличка, выцарапанная ножом: «ЗАПРЕТНАЯ ДВЕРЬ В НИКУДА. НЕ КРУТИТЬ. (и подпись чем-то красным ниже Серьёзно, Витя, не крути, помнишь 93-й год?)».
Я взялась за холодный штурвал.
— Ладно, Плакса, держись, — прошептала я в стену, откуда все еще доносился всхлип. — Сейчас твоей подружке будет пролом в пространстве.
Штурвал поддался с душераздирающим скрежетом. Я провернула его на четверть оборота. Из стены прямо над заслонкой раздался радостный писк и шуршание множества лапок.
— Сёма! Ты жива! — завизжал тонкий голосок из стены. — Мы думали, ты улетела в вытяжку к Ёлке на вечную диссекцию!
— Я застряла! Там выросла тоска, липкая и серая! — донесся другой, чуть более зрелый писк. — Но кто-то ее срезал, и я смогла проползти! Спасибо, Большая Тихая!
За стеной засуетилось, запищало и постепенно стихло. Миссия была выполнена. Я уже хотела вернуть штурвал на место, как вдруг…
Сверху, с лестничной клетки, донесся громкий, отчаянный вопль:
— КТО ТАМ ВНИЗУ БАЛУЕТСЯ С ГЕОМЕТРИЕЙ?! У МЕНЯ В ВАННОЙ ПОЯВИЛАСЬ СТЕНА ИЗ ФАНЕРЫ, И ОТ НЕЕ НЕСЕТ!
Это был голос Ёлки. Грозный, как ураган.
Из темноты рядом со мной материализовался Лекс, будто возник из самой тишины. В одной руке он держал свой пищащий прибор, в другой — кружку с парящим над ней дымком.
— Интересно, — сказал он своим ровным голосом, глядя на прибор. — Смещение частот. Вы, Алиса, провернули штурвал на 4.7 градуса дальше необходимого. Теперь пространство между ванной Ёлки и моим чуланом представляет собой временную аномалию площадью примерно три квадратных метра. Там сейчас очень красиво. Звучит как симфония «Хаос и Порядок» Бетховена, если бы он писал её для там-тамов и кипящего припоя.
— Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ МОЯ ВАННА ЗВУЧАЛА! — прогремел сверху ещё один голос. На этот раз — Валентин. Он выглянул через перила, его лицо в темноте было похоже на разгневанную луну. — Алиса? Это ты там? Иди ко мне. Сейчас же.
Моё сердце упало куда-то в сапоги. Я медленно поплелась наверх, чувствуя себя школьницей, устроившей потоп в кабинете химии.
Валентин ждал меня на площадке второго этажа, скрестив руки. Рядом стояла Ёлка в халате, с взъерошенными волосами и глазами, полными не столько гнева, сколько дикого любопытства. Из приоткрытой двери её квартиры действительно несло запахом паяльника.
— Ну? — хрипло спросил Валентин. — Объясняй. В восемь утра на работе, а в полночь — сантехник межмировых стыков? У тебя в контракте такого не написано.
— Там… существо потерялась, — виновато начала я. — Что-то плакало в стенах, Аркадий Семёныч сказал…
— Ах, Аркадий Семёныч! — всплескнул руками Валентин. — Летописец! Он всем говорит. В девяносто третьем он Вите сказал «покрути — интересно будет», так мы потом месяц из чулана Лекса доставали носки Ёлки, а из-под её ванны — его запечатанные колбы с тишиной. Ладно. Исправь.
— Как? — растерянно спросила я.
— Так же, как и создала, — сказала Ёлка, и в её глазах мелькнул знакомый блеск хирурга, видящего интересный случай. — Залезай в аномалию и физически перетащи границы обратно. Я подстрахую. У меня есть скальпель, режущий непостоянство материи.
— Я составлю акустическую карту, чтобы вы не наткнулись на резонирующую пустоту, — добавил Лекс, уже настраивая прибор.
Через пять минут я, вооружившись огромным гаечным ключом Виктора (он, кстати, только посмеялся и сказал: «Бывает, родная, бывает»), а также скальпелем Ёлки и наушниками от Лекса, который комментировал: «Шаг влево — фальшивая нота ля-бемоль, это стена иллюзий, не трогать…», пролезла в узкий лаз, который внезапно появился в стене её ванной.
Внутри… это было невозможно описать. Это было как внутри камертона размером с комнату. Воздух дрожал, вибрировал. С одной стороны висели полки с банками Ёлки, но они были прозрачными и издавали тихое жужжание. С другой стороны стояли ящики с приборами Лекса, но они отбрасывали тени, которые двигались сами по себе. В центре этой трёхметровой аберрации парил… розовый, пушистый тапочек Виктора.