— Так, — сказала я себе, стараясь дышать ровно. — Ключом — толкаем пространство от паяльника к озону. Скальпелем — подрезаем прилипшие реальности. Тапочек… тапочек берём с собой как трофей.
Работа была ювелирной, странной и отчасти веселой. Через десять минут, под мои манипуляции и чёткие команды Лекса, дрожание воздуха стихло. Полки обрели твердость, тени замерли, а запахи разделились. Тапочек я выкинула обратно в явный мир.
Я выбралась обратно, вся в пыли и каких-то блёстках непостоянства. Ёлка заглянула в ванную:
— Уф. Всё на месте. Молодец, помощник. Резала чисто.
Валентин смотрел на меня.
— Завтра, — сказал он, — на инвентаризацию. Восемь утра. И возьми с собой этот самый гаечный ключ. Пригодится. Для… профилактики. А теперь всем — спать!
Он развернулся и ушёл к себе.
Я побрела к своей двери. На пороге сидел Алик, туманное наваждение. Он обнюхал меня и скривил полупрозрачную морду.
— Пахнешь теперь искривлённым пространством и победой, — с неодобрением проскрипел он. — Гораздо интереснее. Несправедливо. Я буду ревновать.
Он фыркнул и растаял.
Я зашла в квартиру, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Было без пятнадцати два. До подъёма — меньше шести часов.
«Завтра работа, — с тоской подумала я, глядя на тёплый, манящий диван. — Я не высплюсь. Совсем».
Это определенно самый странный и самый удивительный день в моей жизни. И, кажется, только первый.
Из угла, где пахло полынью, донёсся тихий, довольный писк:
— Большая Тихая — лучшая! Спокойной ночи!
Я улыбнулась в темноту.
— Спокойной ночи, Плакса.
И повалилась на диван, даже не раздеваясь. Сон смыл меня почти мгновенно, под весёлый скрип лестницы-балагура и далёкий, убаюкивающий гул холодильника за стенкой.
Знакомство с рабочим местом
Будильник зазвенел с таким звонким, металлическим бешенством, будто пытался вызвать из глубины моего сна демона пунктуальности. Я открыла один глаз. Потолок, покрытый паутиной трещин, которые обычно напоминали карту неизвестного материка, сегодня внезапно сложился в четкое, недвусмысленное слово: «Усталость». Полседьмого.
«Инвентаризация. Ключ. Валентин». Слова пронеслись в голове, как спасательная команда, вытаскивая меня из трясины подушки. Я встала, ощущая каждую мышцу, протестующую после вчерашних акробатических этюдов с пространством. Гаечный ключ Виктора, массивный и холодный, лежал на столе рядом с кактусом, словно трофей за безумие. Кактус, кстати, слегка наклонился в его сторону, и его колючки тихо поскрипывали, явно выражая зависть.
На улице Слепящий Переулок был залит тем особым, густым утренним светом, который не столько освещал, сколько подчеркивал все шероховатости и тайны. Дом №17 тихо посвистывал в дымоходе, будто насвистывал старый, забытый марш. Я почти бежала, чувствуя, как от моего саквояжа (теперь с ключом внутри) отдавалась уже знакомая, бряцающая музыка склянок и металла.
Пункт №7 с утра выглядел иначе. Не зловеще, а… деловито. Массивная дверь с выцветшей табличкой была приоткрыта. Изнутри доносился сонный гул голосов, скрип тележек и периодическое короткое, сочное ругательство, принадлежащее, без сомнения, Ёлке.
Я зашла внутрь и замерла. Снаружи это было просто старое, немного облезлое здание. Вчера, в суматохе приемов и вызовов, я видела только первую приемную и смотровую. У меня сложилось стойкое, но, как выяснилось, ошибочное впечатление, что в здании больше ничего и нет. Стены казались глухими, пространство — исчерпанным. Но сейчас в холле никого не было, а голос Ёлки доносился явно снизу, будто из-под земли.
«Где же все…» — начало было мелькать в голове, как вдруг со дна, прямо из-под половицы у моих ног, раздался нетерпеливый стук. Не громкий, но весьма настойчивый. Ту-тук. Ту-тук. Я отпрыгнула, как ошпаренная.
Из-под, казалось бы, монолитного деревянного настила, бесшумно приподнялась квадратная секция пола, превратившись в аккуратный люк. Из темного прямоугольника, пахнущего старым деревом, травами и чем-то металлическим, показалась знакомая голова в хирургической шапочке.
— Ну и чего ты ждешь, наверху? — спросила Ёлка, глядя на меня снизу вверх одним прищуренным глазом. — Прием с утра пораньше, инвентаризация не ждет. Спускайся, новенькая, не задерживай график.
Она исчезла в отверстии. Я, все еще не веря своим глазам, осторожно заглянула вниз. Там угадывалась крутая деревянная лестница, ведущая в слабо освещенную глубину.
Увидев, наверное, полное остолбенение на моем лице, когда я наконец спустилась, Ёлка откровенно опешила. Она стояла, уперев руки в бедра, и смотрела на меня с выражением человека, который только что понял, что ему всучили бракованного компаньона.