Но одних трав было мало. Пришивая разорванную мошонку местному козловоду (несчастный случай при попытке подоить не того животного), я с тоской осознала, что мои продезинфицированные ножницы и кухонный нож — издевательство над хирургией. Мне нужны были настоящие инструменты.
Именно это привело меня однажды утром в кузницу Фрола. Грохот молота и жар раскаленного металла встретили меня у входа. Кузнец стоял спиной, выбивая ритм на пруте раскаленного железа. Он обернулся, увидев меня, и в его глазах мелькнуло привычное удивление, смешанное с настороженностью.
— Хозяйка, — коротко кивнул он, откладывая молот. — К пиву еще не готово. Или дело есть?
— Дело, — подтвердила я, подходя ближе. Я достала из складок платка листок бумаги, на котором углем были нарисованы схематичные, но точные изображения скальпеля, хирургических зажимов разных размеров, пинцета и иглы для сшивания ран. — Мне нужно это. Из хорошей стали. Острое, как бритва, и прочное.
Фрол взял листок, его густые брови поползли вверх. Он долго изучал чертежи, водил грубым пальцем по контурам.
— Странные штуки, — наконец произнес он. — Не для скота, это я вижу. Для людей?
— Для людей, — твердо сказала я. — Чтобы резать аккуратно и сшивать ровно. Сможешь?
Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось сложное борение чувств: недоверие, любопытство и просыпающийся профессиональный интерес.
— Сталь нужна особая, — пробурчал он. — Мелкая работа. Тонкая. Это дорого.
— Я заплачу, — сказала я, не моргнув глазом. — Или рассчитаюсь пивом и хлебом на полгода вперед. Выбирай.
Фрол хмыкнул, снова глянул на чертежи.
— Ладно. Попробую. За пиво. Интересно же, на что тебе эта... колючка. — Он ткнул в рисунок иглы.
— Чтобы сшивать людей, а не мешки, — пояснила я.
Он покачал головой, но в уголках его глаз собрались морщинки — подобие улыбки.
— Чудит баба. Придешь через неделю.
Возвращаясь в трактир, я чувствовала смесь трепета и решимости. Инструменты — это только начало. Нужны были бинты, нужно было наладить дистилляцию спирта для надежной антисептики, нужно было учиться, учиться и учиться заново, но уже в условиях этого мира.
Мой «кабинет» рос на глазах. В углу подсобки стоял небольшой шкафчик с полками, где теперь в идеальном порядке располагались пузырьки с настойками, свертки с травами, рулоны чистейшей (насколько это было возможно) льняной ткани. Я сшила себе несколько простых, но функциональных халатов из плотной ткани, которые можно было легко стирать и кипятить.
Ко мне теперь шли не только в экстренных случаях. Приходили женщины посоветоваться о детских недугах, старики с хроническими болями. Я училась слушать, задавать правильные вопросы, ставить диагнозы без аппаратуры, полагаясь на пальпацию, перкуссию и старый добрый осмотр.
Однажды ко мне пришла молодая девушка, дочь Геннадия, с жалобами на боли в животе. Осмотр подтвердил мои догадки — обычный цистит, усугубленный скудным питанием и тяжелой работой. Я назначила ей отвар из толокнянки, покой и обильное питье. Через несколько дней она пришла снова — румяная, улыбающаяся, с пирогом, испеченным ее матерью.
— Спасибо, хозяйка, — сказала она, и в ее глазах светилась не просто благодарность, а доверие.
В этот момент я поняла: я больше не просто «знающая». Я становлюсь своей. Не чужой и строптивой трактирщицей, а частью этого мира, его плоти и крови. Моими руками я не только наливала пиво, но и врачевала его раны. И в этом странном, двойном призвании была невероятная, горькая и прекрасная правда.
Однажды ко мне притащили на самодельных носилках молодого парня с артефактного депо. Отказал стабилизатор на рудоподъемнике — и ему раздробило ногу. Кость торчала из раны, дело пахло гангреной и ампутацией.
— Ничего не поделаешь, хозяйка, — мрачно сказал Геннадий, помогавший нести его. — Резать надо. Иначе помрет.
Все смотрели на меня. В этих взглядах была не надежда — отчаяние. Они привыкли, что такие травмы — приговор.
Я осмотрела рану. Сложный оскольчатый перелом. Без рентгена, без антибиотиков, без нормального обезболивания. Риск заражения — огромный. Но ампутация в этих условиях — почти верная смерть от сепсиса.
Нет, — пронеслось в голове. Я не для того вернулась к практике, чтобы сразу сдаваться.
— Не резать, — тихо, но четко сказала я. — Будем собирать.
Я отправила Геннадия за самым крепким самогоном, что был в деревне, для «анестезии». Велела начисто вымыть пол в подсобке и принести все чистые тряпки. Пока парень напивался до беспамятства, я прокипятила инструменты и приготовила шины из подручных материалов.