— А что между нами было, Кален? — я вырвала руку, отступая. — Скажи мне! Что-то определенное? Или только взгляды и недоговоренности?
Его лицо исказилось от боли и ярости. Он молчал, и его молчание было оглушительным. Внезапно он закрыл расстояние между нами, его руки впились в мои плечи.
— Вот что, — прохрипел он.
И его губы грубо прижались к моим.
Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Взрыв. В нем была вся его ярость, все его страх, все его отчаяние и то запретное влечение, что так долго тлело между нами. Я ответила ему с той же страстью, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ближе. Мы стояли, сражаясь губами и языками, как будто хотели поглотить друг друга целиком, стереть в порошок все преграды и сомнения.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба тяжело дышали. Его лоб уперся в мой, глаза были закрыты.
— Вот что, — повторил он хрипло. — Вот что между нами. И черт бы побрал все последствия.
Он снова поцеловал меня, на этот раз медленнее, глубже, с отчаянной нежностью, которая заставила мое сердце разорваться от боли и счастья.
— Это безумие, — прошептала я, когда мы снова смогли дышать.
— Знаю, — он провел большим пальцем по моей распухшей губе. — Но я не могу иначе. Не могу позволить никому другому… даже думать о тебе.
Мы стояли, прижавшись друг к другу, в разгромленной приемной, и мир вокруг перестал существовать. Были только он, я и ослепительная, ужасающая правда: мы перешли рубикон. И пути назад уже не было.
Глава 41
С тех пор как между нами промелькнула та искра, вечера в моей квартире приобрели новый, напряженный ритм. Кален появлялся почти каждый день после заката, всегда под предлогом обсуждения хода расследования. Мы пили чай, говорили о деле, но невидимая стена, что рухнула тогда в порыве страсти, была тщательно восстановлена — по его инициативе.
Он сидел напротив, его поза была безупречно прямой, а взгляд — сосредоточенным и отстраненным. Он рассказывал о безрезультатных обысках, о том, что Лукан, словно призрак, не оставляет следов. Но я видела, как его пальцы сжимают кружку чуть сильнее, чем нужно, как его взгляд задерживается на моих губах на долю секунды дольше допустимого. Между нами висело невысказанное напряжение, густое и звонкое, как натянутая струна. Он тщательно избегал прикосновений, отодвигая стул, принимая чашку так, чтобы наши пальцы не встретились. Это была его защита — попытка вернуть всему профессиональные рамки, которые мы так безрассудно переступили.
Я не мешала ему. Сама не знала, что сказать. Слова, высказанные вслух, сделали бы всё реальным и необратимым. А в мире, где на меня охотился двоюродный брат-убийца, а его мать жаждала то ли вернуть меня под опеку, то ли устранить, реальность и без того была достаточно суровой.
Однажды вечером, когда мы в очередной раз сидели в тягостном молчании, прерываемом лишь тиканьем часов, раздался стук в дверь. Гарс вошел с небольшим конвертом из плотной, дорогой бумаги.
— Для вас, хозяйка. От нотариуса аль Морсов.
Я вскрыла конверт дрожащими пальцами. Внутри лежало формальное приглашение. «Мадам Мариэлла Труннодини приглашается на оглашение последней воли и завещания покойного лорда Альдора аль Морса, назначаемое на послезавтра, в третий час пополудни, в фамильный особняк».
Кален, прочитав приглашение через мое плечо (он стоял достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящее от него тепло, но не касался меня), резко выпрямился.
— Я пойду с вами, — заявил он, и в его голосе не было места возражениям. — Как официальный представитель Ковена, курирующий дела, связанные с семьей аль Морсов.
— Вы думаете, там будет ловушка? — спросила я, с трудом глядя ему в глаза. Встреча с Алианой, а возможно, и с Луканом, если он осмелится появиться, не сулила ничего хорошего.
— Я думаю, что вскрытие завещания — это ключевой момент, ради которого Лукан и Алиана вели эту игру, — ответил он, его взгляд стал острым и холодным, каким я не видела его с того вечера. — Они либо пытаются получить контроль над вами до оглашения завещания, либо… боятся того, что в нем может быть указано. Ваше присутствие там необходимо. А мое — обеспечит вашу безопасность.
Он снова стал следователем ван Морретом, беспристрастным и расчетливым. И в тот момент я была ему за это благодарна. Его холодность была щитом, за которым я могла спрятать свою неуверенность и страх.
— Хорошо, — просто сказала я.
Он кивнул и, бросив последний взгляд на приглашение, повернулся к выходу. На пороге он задержался.
— Мадам Труннодини, — произнес он, не оборачиваясь. — Будьте готовы ко всему.