На пороге он обернулся.
— Я вернусь, — сказал он просто. Не как просьбу. Как обещание. Как констатацию факта.
И ушел.
Я осталась лежать, слушая, как затихает звук его шагов на лестнице, затем — скрип колес экипажа. В комнате пахло им — озоном, кожей и чем-то еще, сугубо его, что теперь навсегда смешалось с запахом моего тела.
Следующие несколько дней я пыталась вернуться к рутине. Встречи с Добсоном, разбор документов, управление поместьем. Но всё было иным. Теперь, когда внутренняя буря утихла, я смотрела на свои владения с новым чувством — не как на бремя, а как на свой дом. Место, где я могла быть собой. Где меня ждали.
Однажды утром, спускаясь по главной лестнице, чтобы отправиться на прогулку по парку перед встречей с управителем, я услышала внезапный вскрик, а затем глухой удар. Я обернулась. Младшая горничная, Элис, лежала у подножия лестницы в служебном крыле, схватившись за ногу, ее лицо было искажено гримасой боли.
Без единой мысли я сорвалась с места. Всего несколько месяцев назад я бы растерялась. Теперь же мой разум автоматически переключился в режим диагностики.
— Не двигайся! — скомандовала я, опускаясь на колени рядом с ней. Девочка, бледная как полотно, смотрела на меня испуганными глазами.
Я осторожно, но уверенно провела руками по ее лодыжке. Деформация была очевидной — закрытый перелом со смещением.
— Добсон! — мой голос прозвучал громко и властно, разносясь по холлу. — Немедленно принесите мне мой хирургический набор! И две ровные деревянные планки, бинты!
Управитель, появившийся из кабинета, на мгновение застыл в изумлении, увидев свою госпожу на коленях перед плачущей служанкой. Но затем он кивнул и бросился выполнять приказ.
Пока мне несли инструменты, я говорила с Элис спокойным, ровным голосом, отдавая распоряжения другим слугам. Мне нужна была чистая ткань, кипяток, отвар коры ивы от боли.
Когда мне принесли мой старый, верный ящик с инструментами Фрола, я на мгновение задержала на нем взгляд. Скальпели, зажимы, иглы… Они прошли со мной через всё. От трактира до особняка. И теперь снова служили жизни.
Я работала быстро и точно, не обращая внимания на перешептывания слуг, столпившихся вокруг. Я вправила кость, зафиксировала ногу шиной и аккуратно забинтовала. Элис, попив успокоительного отвара, уже не плакала, а смотрела на меня с благоговейным страхом.
— Кости срастутся, — сказала я ей, умывая руки в принесенном тазу. — Но тебе нужен покой. Отнесите ее в комнату, — приказала я двум крепким конюхам. — И чтобы никто не тревожил без нужды.
Когда суета улеглась, я поднялась на ноги, вытирая руки о подол платья. Я встретилась с взглядом Добсона. В его глазах не было ни осуждения, ни недоумения. Было глубокое, безмолвное уважение.
— Леди Мариэлла, — произнес он. — Вы… вы настоящая леди. В самом лучшем смысле этого слова.
Я кивнула, чувствуя странное спокойствие. Я не была той беспечной девушкой, что сбежала из этого дома. Я не была и той отчаявшейся женщиной, что боролась за выживание. Я нашла баланс. Силу — чтобы управлять состоянием. И умение — чтобы спасать жизни. И сердце… чтобы любить.
Вечером, сидя в кабинете отца и просматривая бумаги, я думала о Калене. Он обещал вернуться. И я верила ему. Потому что здесь, в «Серебряных Ключах», я нашла не только наследство. Я нашла себя. И была готова разделить это обретение с тем, кто прошел весь этот трудный путь рядом со мной.
тем, как они смотрят? Как эти ничтожные аристократишки готовы лизать твои туфельки за твои деньги и твой титул?
— А ты? — бросила я ему в ответ, не отводя взгляда. — Доволен тем, что наблюдал со стороны? Как верный пес?
Это было жестоко. Но именно это и сорвало последние оковы.
Он пересек комнату в два шага. Его руки впились в мои плечи, прижимая к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание.
— Ты свела меня с ума, — прошипел он, и его губы грубо прижались к моим.
Это не был поцелуй. Это было нападение. Излияние всей накопленной ярости, ревности, страха и того дикого, неконтролируемого влечения, что так долго тлело между нами. Я ответила ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, кусая его губы, позволяя ему чувствовать всю свою ответную боль и страсть.
Мы падали, спотыкаясь о разбросанную одежду, не в силах разорвать этот поцелуй. Он срывал с меня остатки тонкой ночной сорочки, его руки, горячие и требовательные, скользили по моей коже, заставляя ее гореть. Я рвала застежки его мундира, жаждала ощутить жар его тела без преград.
Когда мы оказались на кровати, уже не было ни леди аль Морс, ни следователя ван Моррета. Были только он и я — два одиноких, израненных существа, нашедших, наконец, пристанище в объятиях друг друга. Его прикосновения были то грубыми, то до смешного нежными, словно он боялся, что я рассыплюсь у него в руках. А я, в свою очередь, открывала ему все потаенные уголки своей души, все шрамы и все надежды, что копились все эти долгие месяцы.