Мы не говорили о любви. Эти слова были бы слишком хрупки для той бури, что бушевала между нами. Это было нечто большее. Первобытное. Неотвратимое. Слияние двух стихий, которые слишком долго сопротивлялись друг другу.
Позже, когда буря утихла, мы лежали в спутанных простынях, прислушиваясь к бешеному стуку сердец, постепенно замедляющему свой ритм. Его рука лежала на моей талии, его дыхание было теплым в моих волосах.
Он не извинился. Не сказал ничего банального. Он просто притянул меня ближе и прошептал одно-единственное слово, пропитанное таким облегчением и такой тоской, что у меня сжалось сердце:
— Наконец-то.
И я поняла — это была не победа. Это была капитуляция. Обоюдная и безоговорочная. Долгая, изматывающая битва подошла к концу. И началось нечто новое. Что-то страшное и прекрасное. И мы оба знали — пути назад нет.
Глава 51
Спокойные дни в поместье дали мне то, чего мне так не хватало все эти месяцы, — возможность думать. Не о выживании, не о расследовании, а о будущем. Моем будущем и будущем тех, кто теперь оказался под моей ответственностью.
Мысли неизменно возвращались к Стальграду. К гильдейской лечебнице, к Боргу, к грузчикам с артефактного депо, к тем, у кого не было доступа к дорогим магам-целителям. Я вспоминала свой трактир, ставший для многих первым и последним прибежищем. Врач во мне не мог смириться с этим. Теперь же, обладая ресурсами, я могла сделать нечто большее.
Однажды за утренним чаем я изложила свою идею Добсону.
— Я хочу построить в городе лечебницу. Не для знати. Для всех. Для рабочих, ремесленников, тех, кто не может заплатить магу.
Добсон, попивая чай, внимательно меня выслушал. Он не выглядел удивленным.
— Благотворительное учреждение, — кивнул он. — Это укрепит репутацию дома аль Морсов. Благосклонность простого народа — вещь нематериальная, но иногда очень ценная.
— Это не благотворительность, — поправила я его. — Вернее, не только. Я хочу, чтобы это было современное медицинское учреждение. С чистыми палатами, с квалифицированными лекарями, с доступными лекарствами. Часть услуг может быть платной, для тех, кто может позволить, чтобы покрывать расходы на бедных. Я хочу, чтобы это было… правильно.
Я говорила страстно, рисуя в воздухе контуры будущего здания, объясняя принципы организации работы. Добсон слушал, и в его глазах загорался всё более яркий интерес. Он видел не просто жест милосердия, а четкий, продуманный проект.
— У семьи есть несколько участков в промышленном квартале, недалеко от артефактного депо, — задумчиво сказал он. — Земля там недорогая, а необходимость в таком заведении, полагаю, высока. Нужно будет провести переговоры с Гильдией лекарей, получить разрешения от городского совета… — он сделал заметку в своем блокноте. — И, разумеется, составить детальную смету.
— Я займусь сметой, — сказала я. — И медицинской частью. А юридические и бюрократические вопросы оставляю вам, м-р Добсон.
Он почти улыбнулся.
— Считайте, что дело в шляпе, леди Мариэлла.
В последующие дни я с головой погрузилась в планирование. Я набросала план здания: отделение для травм, полученных на производстве, палаты для больных с лихорадками, родильное отделение, изолированное от всего остального. Я составила списки необходимого оборудования и лекарств, просчитала ориентировочное количество персонала.
Это была грандиозная, почти безумная задача. Но впервые за долгое время я чувствовала не тревогу, а воодушевление. Это было дело, которое объединяло во мне всё: знания врача, ресурсы аристократки и понимание нужд простых людей, полученное в трактире «У Степана».
Вечером, разбирая чертежи, я получила короткую записку от Калена. Всего несколько слов: «Дело завершается. Скучаю. Вернусь скоро.»
Я провела пальцами по его уверенному почерку и улыбнулась. Скоро. И когда он вернется, у меня будет что ему показать. Не только отстроенное поместье, но и проект, который мог изменить жизнь сотен людей. И в этом проекте была и его заслуга — ведь именно он, своим невольным участием в моей судьбе, помог мне обрести ту силу и уверенность, чтобы задумать нечто подобное.