Прошло несколько недель. Жизнь входила в новую, тревожную норму. Я варила пиво, пекла хлеб, лечила людей и копила знания, как некогда копила монеты. Это было мое оружие. Мое единственное оружие.
И вот однажды, разбирая новую партию сушеного корня, я нашла в мешке нечто иное. Маленький, туго свернутый клочок пергамента. На нем было выведено всего три слова: «Он возвращается за тобой».
Ни подписи, ни печати. Только холодная уверенность в этих словах.
Я скомкала пергамент в ладони, глядя на потухающую лучину. Страх сдавил горло, холодный и безошибочный. Но вместе с ним пришло и странное спокойствие. Ожидание закончилось.
Он возвращается. Хорошо. Значит, и я буду готова. Мои скальпели лежали на полке, острые и ждущие. Мои склянки стояли в строгом порядке. А в кармане лежал маленький, ничем не примечательный мешочек с порошком из «огненного зуба» — последний аргумент в споре с тем, кто придет под покровом ночи.
Я погасила свет и осталась сидеть в темноте, слушая, как за стенами трактира шелестит ночь.
Глава 12
Пергамент с угрожающей надписью я сожгла в печи, наблюдая, как пламя пожирает неизвестный почерк. Предупреждение было получено. Теперь главное — не поддаваться панике. Паника — это неряшливость, а неряшливость в моих новых обстоятельствах равносильна смерти.
Я не стала менять распорядок. Трактир работал как часы. Но теперь каждое утро, открывая ставни, я незаметно проверяла запоры на предмет следов взлома. Каждую ночь, гася лучину, я ставила у двери простейшую сигнализацию — поставленную на ребро медную монету. Падение — и я проснусь.
Я усилила и свои «медицинские» запасы. Теперь в моем арсенале были не только целебные, но и защитные составы. Порошок из коры колючей сливы, вызывающий сильный кашель и удушье при вдыхании. Густой отвар гнилюка, при контакте с кожей оставляющий болезненные, долго не заживающие волдыри. Я не собиралась нападать первой. Но дать отпор была обязана.
Прошла неделя. Затем другая. Ничего. Поселок жил своей жизнью, окутанный осенней дымкой. Ни новых смертей, ни подозрительных незнакомцев. Начинало казаться, что записка была лишь чьей-то жестокой шуткой.
Как я ошиблась.
Однажды поздно вечером, когда я уже собиралась закрываться, в трактир вошел человек. Он был одет в дорожный плащ, скрывавший фигуру, а капюшон — лицо. Он двигался бесшумно, как тень, и сел за столик в самом углу, откуда мог видеть и вход, и всю основную залу.
— Пинту эля, — произнес он, и его голос был ровным, без эмоций, словно скрип несмазанной двери.
Ладонь у меня на мгновение вспотела, но я кивнула и налила пива. Подходя к его столику, я постаралась разглядеть лицо под капюшоном, но там была лишь тьма.
— Холодно стало к ночи, — пробормотала я, ставя кружку. Бессмысленная фраза, чтобы разрядить напряжение.
— Да, — коротко ответил он, не двигаясь. — Скоро станет еще холоднее.
Он не притронулся к пиву. Просто сидел. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и изучающий, пока я убирала последние кружки и протирала столы. Воздух в трактире стал густым, как сироп.
Наконец я не выдержала.
— Мы закрываемся.
Он медленно поднял голову. В щели капюшона мелькнул бледный подбородок.
— Я знаю.
Он встал, бросил на стол монету и вышел так же бесшумно, как и появился. Пиво в кружке осталось нетронутым.
Я заперла дверь, прислонилась к ней спиной и попыталась унять дрожь в коленях. Это был он. Я знала. Это не было доказательством, это было животным чутьем. Он пришел, чтобы посмотреть. Оценить. Напугать.
На следующее утро монета, которую я ставила на ребро, лежала на полу. Кто-то пытался открыть дверь. Безуспешно.
Следующей ночью я не спала. Сидела в темноте подсобки, завернувшись в плащ, с зажатым в руке скальпелем. Я слышала каждый шорох снаружи, каждый скрип старого сруба. Но никто не пришел.
На третью ночь я уснула, сидя на стуле, от изнеможения. Мне приснился странный сон. Я стояла в своем трактире, но он был пуст и залит лунным светом. На одном из столов лежала девушка с темными волосами — Аннели. Она была бледна, но жива. Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня.
«Он боится тебя, — прошептала она беззвучно. — Ты пахнешь чужим знанием. Чужой смертью. Он придет не как вор. Он придет как… пациент».
Я проснулась с криком, застывшим в горле. Лунный свет все так же лежал на полу серебряным прямоугольником. В трактире было тихо. Но сон повис в воздухе тяжелым предзнаменованием.
Он придет как пациент.
Холодный ужас сковал меня. Это имело смысл. Идеальный способ подобраться ко мне близко, пока я буду беззащитна, с руками, занятыми инструментами, а не оружием. Пока мое внимание будет приковано к мнимой болезни, а не к реальной угрозе.
Я подошла к окну и смотрела на спящий поселок. Где-то там, в ночи, он ждал. Выжидал подходящий момент. Играя со мной, как кошка с мышью.
* * *
Утро началось не с запаха теста, а с тяжелого стука в дверь. Не в час пик, а на рассвете, когда трактир был еще пуст и безмолвен. Я открыла, уже зная, что ничего хорошего это не сулит.
На пороге стоял староста Северин, отстраняясь от сопровождавшего его стражника в городской ливрее. Лицо старосты было озабоченным и немного виноватым.
— Хозяйка Мариэлла, — начал он, избегая моего взгляда. — Распоряжение из Стальгорода. Следственный отдел требует твоего присутствия для оказания содействия.
Он протянул мне свернутый в трубку пергамент с восковой печатью. Я развернула его. Сухой, казенный язык уведомлял, что «гражданка М. Труннодини» обязана незамедлительно прибыть в Стальград в связи с проводимым расследованием серии тяжких преступлений. Срок — неопределенный.
— Что это значит, Северин? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим. — Я же все уже сказала следователю.
— Это значит, что ты должна ехать, — вздохнул он. — Вызов следственных органов… он обязателен. Отказаться — значит навлечь подозрения на себя и на весь поселок.
На весь поселок. Это был тонкий намек. Мое положение здесь было шатким. Чужачка, вдова, да еще и со странными знаниями. Отказ мог быть истолкован как попытка скрыться.
Я посмотрела на стражника. Его лицо было каменным. Спорить было бесполезно.
— Хорошо, — коротко сказала я. — Дайте мне время собраться.
— У тебя есть до полудня, — ответил стражник. — Карета будет ждать на выезде.
Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине пустого зала. Солнечный луч, пробивавшийся через пыльное окно, выхватывал из полумрака столы, лавки, сияющий медный самовар. Мое детище. Мое пристанище.
Теперь его предстояло бросить.
Действовала я на автомате, с тем же холодным спокойствием, с которым готовила операционную. Собрала свои инструменты — бесценный ящик от Фрола. Переложила их в дорожный мешок вместе с самыми ценными травами и зельями. Сложила несколько смен белья, теплый плащ. Деньги, все, что были, спрятала в потайной карман.
Потом прошлась по трактиру, гася в нем жизнь. Потушила огонь в печи. Слила остатки сусла. Убрала все скоропортящиеся продукты. Последним шагом я повесила на дверь тяжелый замок. Он щелкнул с глухим, финальным звуком.
На выезде из поселка действительно ждала неуклюжая карета, запряженная парой унылых кляч. Рядом топтался тот же стражник.
Перед тем как забраться внутрь, я обернулась. На пороге своей хижины стояла Акулина, которая удовлетворенно кивала так, как будто все идет по плану. Странно. Ведь это она сказала, что я могу помочь с родами тогда, в первый раз. Нужно подумать об этом.