Так вот какие сомнения мучат императора в последние часы жизни!
Что исповедник может ответить ему?
Он старается выбраться из этой мышеловки, делая вид, что не понял вопрос Рудольфа.
— Телесной оболочке вашего величества будут оказаны почести, какие положено.
Нетерпеливый взгляд императора свидетельствует о том, что умирающий не хочет дать обмануть себя. Он требует ответа.
— Нас не занимает телесная оболочка, мы говорим о душе. Душа! Что будет с душой? Будут ли ей и там оказывать императорские почести?
С напряженным ожиданием смотрит он на исповедника и не замечает, что в глазах священнослужителя возникает ужас перед таким богохульством.
— Праведные души будут вкушать столь неизмеримое блаженство, что все земные блага — лишь слабый отблеск его. Скажем, как нельзя огонек свечи сравнивать с солнцем.
Ответ священника немного успокоил императора. Он прикрыл глаза и облегченно вздохнул.
Капуцин пожелал использовать эту смену настроения, чтобы еще раз попытаться уговорить императора:
— Но вечного блаженства могут удостоиться только души, которые оставят бремя своих грехов на этом свете…
— Бремя грехов… — повторил император шепотом, как будто бы хотел постигнуть весь огромный смысл этих слов.
Наконец он кивнул. Это было едва заметное движение, но исповедник увидел его.
Все присутствующие опустились на колени, и капуцин дал императору последнее причастие.
После обряда главный камердинер приблизился к Есениусу и спросил его тихо:
— Проживет ли император до утра? Или разбудить верховного канцлера? При последних минутах государя должен присутствовать первый сановник…
— Лучше, если вы разбудите его.
После этого Есениус подошел к Катарине Страдовой, отозвал ее от постели умирающего и сказал вполголоса:
— Если бы принцы и принцессы пожелали проститься…
— Уже? — спросила Страдова, и ее прекрасные глаза наполнились слезами.
Император едва воспринимал окружающее. Сознание возвращалось к нему только временами, подобно волнам прибоя, набегающим на морской берег.
Священник опустился на колени и читал вполголоса молитву.
Пришли дети императора и попрощались с отцом. Никто не скрывал больше слез. Даже верховный канцлер Лобковиц.
Есениус напряженно следил за лицом императора. Губы уже онемели, но сердце еще отбивало редкие удары.
Все взгляды обращаются к врачу.
Воцаряется гнетущая тишина.
Есениус склоняется над неподвижным телом, раскрывает шелковую сорочку и прикладывает ухо к императорской груди.
Потом выпрямляется и торжественно объявляет:
— Его императорского величества больше нет среди живых.
Взволнованный Есениус готовится к великому событию: он идет анатомировать императора.
Верховный канцлер потребовал, чтобы он набальзамировал тело Рудольфа II.
И, пока гонцы на быстрых конях спешат в Вену, чтобы сообщить великую новость королю Матиашу, Есениус готовится к анатомированию. Он работает не один. В помощники себе он потребовал доктора Залужанского и мастера Прокопа.
Когда обнаженное тело императора положили на стол, Есениус вспомнил о юродивом Симеоне. Тогда император был зрителем. А нынче…
Бальзамирование длилось несколько дней. Есениус часто задумывался над жизнью этого чудаковатого монарха. Чем больше он думал, тем больше поражали его противоречия в характере императора. Он почувствовал, что должен написать жизнеописание Рудольфа, хотя бы в связи с восшествием на престол нового государя. Матиаш только начинал свое царствование, от него можно многого ожидать…
И Есениус принялся за свое сочинение о Рудольфе и Матиаше. Он работал вдохновенно, употребляя большие периоды, как это было тогда принято.
Вначале он поведал о победах императора над турками — причем не забыл упомянуть и о том, что император одержал их, не покидая своей столицы, иными словами — что их одержали за него военачальники, и затем продолжал:
«Тем временем Рудольф, одушевленный этой удачей в помышлениях своих, возлюбил жизнь, лишенную опасностей и покойную. Он уединился в Пражском Граде и доверил жизнь и звание свое, самое возвышенное в этом мире, некоторым своим рабам и низким прихлебателям, отдавшись целиком иному и к титулу его не подходящему занятию, и людям казалось, что он совсем не думал о своем государстве. И посему многие отвратили от него свои сердца, ибо под сенью и защитой его императорского и королевского величия эти прожорливые грабители и ненасытные глотки, когда подточили главный опорный столп, или столп свободы всеобщей, и когда все права сделали продажными, и звания и должности в стране, они искали только для себя пользы, но всеобщее добро и благо дерзко и распущенно уменьшали и навыворот переиначивали, не давая ни высшим, ни низшим вольного доступа к императору, королю и господину их, в скромных и необходимых нуждах своих с униженными просьбами прибегающими к защите, и подданные от такого угнетения не уставали тосковать и стонать, что Прагу невозможно называть уже прекрасной Прагой, но Pragam plagam, то есть Прагой грустной и страшной…»