“Как же хорошо… как правильно, когда есть путь, правильный путь. Я следую своему пути, я выбрал его, я следую ему. Непреклонно, последовательно. С каждым движением я преодолеваю мировой хаос. И не только преодолеваю, но и перестраиваю границу хаоса, соприкасающуюся с моим движением, моей волей. Осознанный путь структурирует безвольный хаос. И хаос перестаёт быть хаосом. Он становится частью моего пути…”
Лодка выплыла на середину реки. Доктор положил весло и сел на лавку.
Капля упала ему на руку. Другая – на колено. Третья – на голову. Он посмотрел вверх. Низкая серо-фиолетовая туча висела над пространством реки. Капли стали падать чаще. И пошёл несильный дождь.
– Первый дождик, – произнёс доктор.
Ему захотелось закурить. Он вспомнил, что забыл спросить у витаминдеров про табак.
– Здоровее будем! – усмехнулся он и огладил бороду.
Дождь покрыл рябью реку, и она перестала быть зеркалом. Гарин сидел под дождём, держась за борта узкой лодки. Её несло по Оби.
“Доплыть до Камня-на-Оби, там пересесть на корабль или нанять катер до Новосибирска. Это мой путь…”
Он вспомнил, что не спросил у витаминдеров, сколько вёрст до Камня-на-Оби.
“Неважно. Я на правильном пути, река приведёт…”
Раздался слабый гром. Дождь моросил несильно, затем окреп, зашумел, превратив реку в белёсое, размытое поле. Снова загремело вверху. И рядом с лодкой пролетела чайка. Рябь накрытой дождём воды заставила Гарина оцепенеть. Ему было хорошо, легко и спокойно. Капли били по его голове, стекали по лицу, попадали на стёкла пенсне, размывая окружающее, лодку и бегущее вдаль пространство. Гарин плыл в лодке, взявшись за борта, уверенный, что всё в его жизни происходит правильно, всё связано, но вовсе не предопределено, а целиком зависит от его воли и решительности. И для него важно лишь не сходить со своего пути. И всё будет хорошо, всё сложится, и вмиг покажется, что так и должно было быть, что всё было предопределено.
Вскоре дождь перестал, облака стали расступаться, и выглянуло солнце. Теперь оно было впереди, и Гарин понял, что день уже клонится к закату.
“Сколько же я был в трипе? Два часа, три, четыре? Или полдня? Даже не спросил…”
– Неважно, – проговорил он, снял мокрое пенсне, протёр полой рубахи.
Водрузив пенсне на его обычное место, он посмотрел вперёд. Освещённая солнцем река после дождя была великолепна. Ветер стих совсем, не тревожа её зеркала; огромная, широкая, она застыла, раскинувшись в своём вечном движении, раздвигая своим прозрачным телом окружающий мир и непрерывно демонстрируя свою красоту и могущество. Послегрозовое небо с клочьями разбегающихся облаков и глубокой лазурью подчеркивало великолепие Оби.
Эта красота, соединившаяся с внутренним покоем, заставила Гарина надолго оцепенеть.
Он очнулся от гудка парохода, когда солнце уже заходило, подсвечивая запад оранжево-багрово-розовым. Гарин оглянулся. Сзади шёл корабль. Доктору показалось, что судно движется прямо на него. Он схватил весло, встал и принялся отруливать вправо. Но корабль шёл левее и, когда поравнялся с челном Гарина, дал второй гудок. Стоя с веслом, Гарин уставился на корабль. Это было пассажирское трёхпалубное судно Yurga, украшенное гирляндами воздушных шаров и уже зажжёнными китайскими фонариками, там играла музыка и стояла, болтала, выпивала, танцевала празднично разодетая публика. Завидя Гарина, пассажиры закричали и замахали ему, как старому знакомому. А какой-то усатый молодой человек в серебристо-сером схватил банку пива, и с криком “Watch out!” ловко метнул в гаринскую лодку, и попал, вызвав аплодисменты публики. Теплоход мощно прошёл мимо доктора, подняв пенные волны, закачавшие лодку. На корме судна торчали, обложенные мешками с песком, крупнокалиберный пулемёт и ракетомёт с двумя ракетами.
Закачавшись на волнах, Гарин присел. Корабль держал курс на закат, в багрово-оранжевую сибирскую вечернюю зорю.
– Праздник на воде – хрен беде, – произнёс Гарин, провожая корабль взглядом.
Теплоход оставил за собой запахи дизельного выхлопа, алкоголя и еды.
И Гарину захотелось есть. Он раскрыл сумку, собранную Махамат: лепёшки, яблоки, сухофрукты и в фольге – половинка жареного цыплёнка.
– Голод – не снег, – произнёс он любимую поговорку.
Дотянулся веслом до банки с пивом, подкатил её, взял. Пиво было японское, Asahi.
– Арррригато! – грозно, по-самурайски прорычал доктор, собираясь открыть банку.
Но вдруг почувствовал, что от реки потянуло холодом.
“А не пристать ли нам? А не развести ли огонь? А не согреться ли? А не подогреть ли курицу да лепёхи на огне и не устроить ли…”