Доктор с удовольствием закурил, сощурился на ландшафт, раскинувшийся вокруг шатра. Вокруг во всём своём уродливом великолепии стоял и лежал в заболоченной воде мёртвый лес. Солнце, проглядывающее сквозь облака, изредка освещало его и тёмную воду.
– Хорошо! – повторил Гарин, выпуская дым.
– Нет безобразья в природе: и кочи, и моховые болота, и пни – всё хорошо под сиянием лунным… – продекламировал Антон, подходя к доктору.
– Всюду родимую Русь узнаю, – продолжил доктор и рассмеялся. – Мы этого уже не учили в школе.
– А я учил в университете. Здесь эти стихи не кажутся плохими.
– Лучше что-нибудь из Хлебникова. Вы же спец по русскому авангарду?
– У него помнится только… “где бобр бьёт по болоту веслообразным хвостом”.
– Что-то здесь не видать бобров. Одни черныши!
Они рассмеялись.
Но покой доктора был недолгим – десятки злых и голодных комаров набросились на него. Он стал отмахиваться. Антон спокойно отгонял кровопийц дымом и взмахом маленькой, женской руки. Казалось, его ничто не могло вывести из себя.
– Сколько их… – вертелся Гарин.
– Это только начало. Скоро должен гнус полезть. Он покруче комариков.
– А в цеху ведь их не было, да?
– Да. Там у чернышей на окнах два слоя сетки. Они заботятся о производстве, доктор: керосиновые лампы, острые инструменты, сетки на окнах.
– Я не заметил… окна там маленькие, на дыры похожие. А здесь что-то вроде перекура?
– И прогулки. Будет ещё одна – вечером. И всё.
– Антон, это точно на два месяца?
– Спросите об этом синеглазку Альбину.
– Альбиноску? Так её прозвали? У них же есть свои имена…
– Труднопроизносимые.
– Очень странный язык.
– Да. Адская смесь. Когда создавался идиотский проект “ГНЗ”, в Биомоле-2 собрали гены самых воинственных и самых морозоустойчивых народностей СССР: кавказцев, якутов и коряков. Язык общения у чернышей самозародился, потом мутировал. Алтайцы и казахи его не понимают.
– Русские тоже… – усмехнулся Гарин.
Перекур-прогулка продлился не больше часа. За это время доктор узнал историю Антона и Павла и поделился своей. Про войну алтайцев с казахами они что-то слышали, но про ядерный удар ничего не знали. Нельзя было сказать, что эта новость их удивила.
Остаток дня прошёл в той же бессмысленной и нудной работе, сопровождающейся потрескиванием фитиля лампы, бормотанием соседей по столу и рыканьем толстого надсмотрщика. Ближе к вечеру послышался всё тот же удар молотом по колоде, всем раздали щётки и мешочки, куда со столов были сметены деревянная пыль и опилки. Затем последовал ужин – всё та же похлёбка, только уже без козлятины, вода, “прогулка”, обернувшаяся для Гарина непрерывной войной с комарами, которых заметно прибавилось. После болотной прогулки всех завели в спальное помещение. Это был длинный и узкий барак, сложенный из сухих деревьев, без окон, с двухэтажными нарами, посыпанными соломой. В бараке горели редкие керосиновые лампы. Здесь тоже были бочки с водой, лежали на столе сигареты, а в углу стояла параша.
– Присоседивайтесь, доктор, – предложил ему Антон, когда Гарин стал выбирать себе место. – Мой сосед исчез позавчера.
Гарин с наслаждением вытянулся на соломе, закинул руки за голову и широко зевнул.
– А что, убили соседа?
– Не думаю. Он был хороший столяр, монгол. Возможно, перебросили в другой цех.
– Их тут несколько?
– Похоже, да. Производство оморота у них развернуто мощно. Вообще, здесь на болотах целая чернышевская страна.
– Я слышал, что чернышей много. Но их ведь отбомбили атомом?
– Забомбить в царство водяного и болотной кикиморы, доктор, их не удалось, увы. И не удастся. Барабинские болота огромны. Климат отсырел, дожди льют по всей Западной Сибири уже лет сорок. Болота растут. А черныши фантастически плодовиты. Вы заметили, что здесь нет женщин?
– Ну только эта Альбина.
– Она неприкаянная, белая ворона, поэтому и здесь. А все женщины где-то в своих обиталищах. Они существуют только для деторождения. Рожают и рожают. И тут, на болотах, вот в таких, так сказать, древлянках, растут и крепнут тысячи тысяч чернышей, тысячи тысяч…
– Тысячи тысячи, – повторил доктор, представив тысячи лохматых мальчиков и девочек, играющих в особенные болотные игры, освещаемые болотными огнями.
Веки его смежились, и он тут же заснул.
– Хорф шрэка! Хорф шрэка! – раздался рёв в берестяной рупор, вслед за которым послышались удары колотушки по колоде.
Доктора толкнули в бок:
– Подъём!
Гарин открыл глаза. В бараке шло движение, заключённые слезали с нар, выстраивались к двери. Кряхтя, Гарин слез со своих нар, надел пенсне, боты. Антон, сидя напротив, надевал свои боты.