– Необязательно. Он может родиться и чёрным.
– Мне нельзя ребёнок! Наш мужчина не ебать меня. Никогда!
Она выхватила из кожаных ножен небольшой каменный нож и приставила Гарину к горлу:
– Ты ебать меня! Ты ебать меня!
Гарин искренне развёл руки в стороны:
– Я… не смогу.
– Ты ебать меня! – сильнее нажала она каменным ножом на горло.
– Убивай, – пробормотал Гарин и зло выкрикнул: – Убивай!
Секунду она буравила его взглядом мокрых глаз, потом отшвырнула нож, рухнула на пол и забилась на нём в своем хрюкающем, пыхтящем рыдании. Гарин опустился на колоду и сидел, собираясь с мыслями. Но их трудно было собрать. Нарыдавшись, Альбина подняла свой нож, вложила в ножны и снова встала перед Гариным.
– Оморот всё, – произнесла она.
– Что – всё?
– Оморот больше не надо. Работа больше нет.
– И куда… всех нас?
– Все умирать, – произнесли маленькие губы, покрытые белой, блестящей от слёз шерстью.
Гарин остолбенел.
“Умирать. Значит – убивать”.
– Всех нас… убивать? – спросил он.
– Убивать.
– Когда?
– Завтра.
Волосы зашевелились у него на голове. Он выдохнул, приходя в себя, и спросил:
– Зачем убивать? За что?
– Оморот не надо. Мохавта уже делать.
– Что такое мохавта?
– Мохавта большой, большой. Мохавта делать, делать. И мохавта стоять. Мохавта хрр-хрр. Все ебать ночь. И ребёнок иметь.
Гарин ничего не понял. Одно было ясно – заключённым эту ночь не пережить.
– Все ебать ночь? – переспросил он. – Ваши? Ебать?
– Наши ебать ночь. И все наша женщина ребёнок иметь.
– Все ваши мужчины ебать ваших женщин? Ночью?
– Да.
– Чтобы были дети?
– Да.
– А мохавта тут причём?
– Мохавта огонь, хрр-хрр.
– Где?
– Там! Там! – замахала она длинной рукой. – Большой мохавта! Огонь!
– И нас всех убьют?
– Да.
– Завтра?
– Да.
– А почему не отпустить домой?
– Нельзя. Надо убивать.
Гарин замолчал, потрясённый. Лампа, похищенная из какого-то далёкого человеческого уюта, спокойно горела на столе. Запах керосина был невероятно, пронзительно сладок и насмешливо обещал скорую смерть.
“Вот и всё, доктор…”
Гарин облизал пересохшие губы. Мозг его лихорадочно заработал.
“Надо предупредить всех. Пусть бегут кто как может. Не бараны же, чтобы тупо ждать смерти…”
– Я буду тебя ебать, – неожиданно для себя произнёс он. – Если ты поможешь мне бежать.
Мгновенье она молча смотрела на него, потом стала распускать шнуровку на своих кожаных штанах.
– Нет! Не здесь! – пророкотал Гарин. – Когда убежим. Выведешь меня отсюда. И я буду тебя ебать. Я побегу дальше, а ты останешься. И у тебя обязательно будет ребёнок. Если нет – я умру со всеми. Или… убей меня здесь, сама. Сейчас.
Она замерла и молча смотрела. Лампа горела, фитиль потрескивал. Гарин напряжённо смотрел в сапфировые глаза.
– Я тебя бежать. И ты меня ебать, – произнесла Альбина.
Словно тяжкая корка льда, наросшего за эти полгода, свалилась с плеч и спины Гарина. И запах керосина стал прекрасней запаха всех роз мира. И лампа горела волшебной лампой Алладина.
– Мы сейчас бежать? – Гарин взял Альбину за плечо.
– Нет. Утро. Сейчас нельзя. Ночь нельзя – нет дорога. Ночь бежать – тонуть.
– Ясно.
– Мы не бежать. Мы уходить хорга. Мы бежать утро.
Слово “хорга” Гарин слышал часто у чернышей. Так называли они своё городище на болоте.
– Мы уйдём сейчас в хорга и там спрячемся? А утром – бежать?
– Да.
– Прямо сейчас идти?
– Да.
– Мне надо зайти в упо.
– Идти.
Гарин взял свою щётку для чистки столов, вышел из “кабинета”, по тошнотворно знакомым кривым тёмным коридорам дошагал до цеха. Там горели лампы, работали люди, бродили надстмотрщики и стоял густой, ни на что не похожий запах, вдыхаемый Гариным эти полгода. Гарин вдохнул воздух цеха.
“Неужели последний раз? Помоги, Господи. Если у чернышей массовое совокупление ночью в городище, значит, охрана тоже пойдёт туда. Здесь не будет охраны. Это важно!”
Показательно держа щётку перед собой, Гарин прошагал до знакомого стола. Из бывших здесь остались только Павел и Витька. Когда Гарин приблизился, они даже не подняли своих бледных, измождённых лиц. Наклонившись и делая вид, что собирается чистить стол, Гарин прошептал в ухо Павлу:
– Завтра всех убьют. Бегите ночью. Охраны не будет. Берите лампы, еду и бегите.
Павел, очнувшись, поднял обросшее лицо и уставился на Гарина, словно увидал его впервые.
А доктор стал сметать со стола опилки в мешок. Надсмотрщики вяло глянули на него, один что-то прорычал, подняв молоток. Гарин смел опилки и быстро вышел из упо. Отшвырнув щётку, побежал по коридорам, вошёл в свой “кабинет”. Альбины не было! Керосиновая лампа по-прежнему горела на столе.