– Чёрт! – взмахнул он руками.
Он не успел выругаться покрепче, как дверца прохрипела и вошла Альбина со свернутым мешком в руке. Она раскрыла мешок перед доктором:
– Сюда идти.
Гарин не понял.
– Зачем?
– Сюда идти! – повторила она.
– Прятаться?
– Я нести тебя хорга.
“Вот оно что! Конечно, кто меня туда пустит…”
– Подожди, – засуетился он. – Надо же взять что-то в дорогу…
Она стояла с раскрытым мешком.
“Меня? Понесёт?! Renyxa…”
Он схватил президентский нож, золотую зажигалку, пару пластырей-антисептиков, жемчужину в мешочке, рассовал по карманам, пошевелил пальцами над подстольем.
“А ещё чего? Еды же нет…”
– Идти! – настойчиво повторила Альбина.
Доктор схватил полюбившуюся беловоронью книгу и полез в мешок. Тот оказался просторным. Не успел доктор как следует присесть и сгруппироваться, как она подхватила мешок. Гарина сдавило, мотануло по воздуху и шмякнуло на спину альбиноски.
– Ай! – воскликнул он и рассмеялся в темноте.
Спина её была крепкой.
Он прижал книгу к груди.
И его понесли в мешке.
“Кому рассказать, а?”
Альбина несла быстро, мешок мотало, он задевал стены. Несколько раз она проходила двери. Затем вышла на воздух. Мешок был холщовый, в таких черныши уносили из цеха оморот. Гарин слышал шаги Альбины по гати. Шла она быстро и уверенно.
“Сильная! Я же тяжёлый…”
Несла легко, несла, даже не покачивая мешком. Остановилась. Ей задали хриплый вопрос. Она ответила. В ответ ей буркнули. Она двинулась дальше.
“Ворота городские прошла? Слава Богу… а вот сигареты и забыл! Дурак…”
– Покурить бы, – прошептал он и засмеялся, прижимая к губам железный оклад книги.
Она несла его.
“Никогда ещё меня в мешках не носили женщины. Да и мужчины…”
Она стала подниматься по ступеням. Потом опять бодро пошла по ровному. Снова поднялась, поворачивая вправо. Остановилась, резко встряхнула мешок, поправляя. Гарин ойкнул, зажав себе рот. Сбавила шаг. Остановилась. Её спросили. Она ответила. Снова спросили. Она ответила. Черныш стал говорить ей что-то грубо-недовольное. Она отвечала спокойно, оправдываясь. Он почти выкрикнул что-то грубое. Она отвечала спокойно, заискивающе. Он молчал. Потом буркнул и прорычал. Раздался скрип, она спустилась по ступеням, пошла по ровному. Вокруг возникли голоса чернышей и… женские голоса! Гарин впервые услышал разговор женщин-чернышей. Голосов было много. Альбина шла сквозь них. Голоса роились вокруг, говорили ей что-то насмешливое, рычали и вскрикивали. Не отвечая, она шла с мешком сквозь рой голосов. Свернула влево. Голоса сразу смолкли. Она пошла спокойней, спустилась вниз, прошла ещё, свернула вправо и резко поставила мешок, заставив Гарина ухнуть в книгу. Заскрипело, загремело деревянное, она подхватила мешок, внесла куда-то, снова поставила. И снова заскрипело и загремело. И заржали лошади – одна, другая, третья, ещё и ещё.
Она раскрыла мешок. Гарин поднял голову. В полумраке её белое, нерпье лицо нависло над ним:
– Идти.
С книгой в руках он вылез из мешка. И сразу в ноздри ударил запах конюшни. Гарин с наслаждением втянул его носом и огляделся. Они оказались в сумрачной, просторной, корявой, щелястой, как и всё здесь, конюшне. Двадцать две лошади стояли в стойлах, пожёвывали и смотрели на вошедших. Большая часть помещения была забита прессованным сеном.
“Сено тоже воруют у людей?”
Альбина поправила массивную суковатую задвижку на воротах. А Гарин, как зачарованный, бросив книгу, пошёл к лошадям. Навострив уши и фыркая, они уставились на человека, непохожего на их хозяев. Лошади все были тёмной, караковой масти, приземистые, широкогрудые. Подойдя к первой лошади, Гарин протянул руку. Жеребец отпрянул, фыркнув.
– Не бойся, милый, не обижу, – произнёс Гарин, замерев с протянутой рукой.
Пофыркав, жеребец осторожно подошёл. Гарин положил ладонь ему на морду. Это было таким невероятным наслаждением, что доктор оцепенел. Живая лошадь. Рука Гарина покоилась на её тёплой, шелковистой морде. Слёзы выступили на глазах у доктора. Он стал гладить, гладить жеребца. Тот тоже замер: ладонь Гарина была слишком гладкой по сравнению с мохнатыми ладонями чернышей.
– Здесь ждать, – раздалось сзади.
Но Гарин не мог оторваться от лошади.
– Утром бежать.
Гарин полуобернулся. Альбина стояла у бревенчатой стены и смотрела в щель.
Доктор же, погладив жеребца, двинулся к другим лошадям. Настороженно пофыркав и попрядав ушами, они потянулись к нему. Он обошёл все стойло и погладил каждую лошадь, успев и поговорить с каждой. В стойле пахло навозом, сеном и лошадьми, самими живыми лошадьми! Запах этот вскружил голову Гарину и напрочь вынес его из времени и пространства. Когда он, приласкав последнего жеребца, вернулся к Альбине, уже стемнело.