– Из чего делать мохавта? – спросил Гарин.
– Мохавта гореть. Все ебать, – пробормотала она.
– Это я знаю. Кто делал мохавта?
– Все наша.
– Из чего делать мохавта?
– Мохавта делать оморот.
– Из… оморота?
– Оморот.
– Из оморот?
– Оморот.
– Из нашего оморот?!
– Оморот.
Она снова прильнула к щели. Гарин стоял, потрясённый. И глянул в щель. Огонь уже поднялся до ремней, притягивающих каменное топорище к рукояти. Но это были не кожаные ремни! Вся гигантская конструкция была сложена из атомов – тысяч дощечек, которых вырезали-шлифовали эти полгода пленённые люди! И грозное топорище, и ремни, и рукоять – всё собрали, сложили из продуктов труда пленников, только ради этого похищенных, привезённых сюда ночью, посаженных за столы и под страхом смерти ежедневно совершавших бессмысленную, безумную работу. И вот теперь Гарин мог видеть результат труда заключённых чернышевского лагеря: громадный неандертальский топор, сложенный из деревянных копий смартфонов! Торжественно и грозно он горел во славу болотной цивилизации.
“Господи, это сон…”
Пламя лизнуло снизу огромное топорище, и оно занялось. Толпа прекратила скандировать, стихла, послышалась возня тысяч тел и последующие за ней бормотания, вскрики, уханье, рычание. Началось массовое совокупление. Топор горел и трещал. Пламя охватило его целиком, зашумело, оранжевые языки взметнулись к звёздам. Гарину показалось, что пол под ним трясётся. Но это Альбина тряслась мелкой дрожью, прильнув к щели.
Гарин успокаивающе положил руку ей на спину. Вдруг она затряслась сильнее, вскрикнула, сжалась, обхватив себя своими длинными и сильными руками, присела и глухо, нутряно заухала, застонала, зарычала, рухнула на пол, забилась на нём.
Гарин стоял не шелохнувшись.
Прошло время. Топор горел. Вместе с треском и шумом пламени раздались тысячи стонов и вскриков, переходящих в рычание. И вскоре возня смолкла. Рычание прекратилось.
Гарин присел над неподвижно лежащей Альбиной, положил руку ей на голову. Она словно заснула. Он встал, пошёл вглубь конюшни. Нога задела что-то на полу.
“Книга!”
Он поднял, с трудом запихнул в карман.
– Ты ебать меня, – вдруг произнесла Альбина.
– Я ебать тебя, – автоматически ответил Гарин.
Помолчал и добавил:
– Когда мы бежать.
И пошёл на сеновал, гоня от себя все мысли и вопросы.
Гарин проснулся от боли. Его пальцы сильно сдавили горячим, словно щипцами. Он открыл глаза. Перед ним близко было лицо Альбины. Её маленькая шерстяная, горячая рука отпустила кисть Гарина. Проникающий в щели свет освещал её фигуру и всё тех же лошадей.
– Идти. Бежать, – произнесла она.
Как всегда, изо рта её пахнуло тяжёлым, нутряным.
Гарин заворочался, протёр глаза, нашарил пенсне, надел. Он прекрасно выспался. В ватнике и ватных штанах на сеновале было тепло.
Альбина враскачку подошла к воротам, сняла сучковатую задвижку, приотворила неровную створу ворот, выглянула. И сделала знак рукой Гарину. Он поспешил к ней.
И они вышли наружу. Брезжило утро, было слегка морозно, облачно, и падал редкий крупный снег. Перед ними громоздилась часть корявого города, слегка припорошенного снегом. Под ногами белел неровный помост. Альбина побежала враскачку, Гарин поспешил за ней. Недавно разбуженное сердце его тяжело, по-утреннему забилось.
“Неужели?!”
Альбина свернула налево, обогнула разлапистый дом и выбежала на узкий длинный помост – неширокую улицу, идущую, как заметил Гарин, на восток. Улица была пустой. Альбина побежала по ней, Гарин поспешил следом. В воздухе слегка пахло гарью. Вспомнив горящий ночной топор, Гарин оглянулся, ища его глазами, и не нашёл. Лишь слева вдалеке что-то слабо дымилось.
“Сгорел. Сожгли всю нашу работу полугодовую…”
Они пробежали улицу, Альбина замерла возле угла строения, сделала доктору знак. Он остановился позади неё. Она завернула за угол и побежала дальше извилистыми, корявыми переулками. Здесь кучами валялись пищевые отбросы, старые деревянные и каменные инструменты, обломки деревьев. Пробежав переулками, они оказались в обширном и продолжительном нагромождении дерева, камня, древесной коры, мха, лыка и куч торфа. Это было что-то вроде склада. В этих припорошенных снегом кучах проступало что-то муравьиное, куч было множество, они тянулись и тянулись. Альбина бежала между ними, её кривые ножки мелькали на фоне коряг и валунов. Бежала она легко и по-женски. И глядя на её быстрые ноги, маленький, обтянутый кожаными штанами зад, переходящий в узкую талию и широкие, покатые плечи, Гарин вдруг вспомнил о том, что пообещал этой необычной женщине.