– Надо идти… – произнёс Гарин, но понял, что сил идти нет.
Он сел на землю, привалившись спиной к сосне. И забылся.
Часть седьмая
Белый ворон
Гарин очнулся от пронизывающего холода и открыл глаза. Он сидел у сосны, перед ним был всё тот же молодой лес. Голые кисти рук и непокрытая голова озябли. Одеревеневшими пальцами он расстегнул ватник, сунул руки под мышки, съёжился. Подтянул затёкшие ноги и стал подниматься, опираясь спиной о сосну. Встав, затопал ногами, задвигался, пытаясь отогреться.
“Разоспался…идиот…”
Холод во время короткого сна успел забраться под ватник. Зубы Гарина застучали.
“И ведь несильный мороз… минус два, не больше…”
Он запрыгал, замотал озябшей головой. Достал ладони, подышал на них и замахал руками, как бородатая мельница.
“Что ж с тобой случилось, что ты так размяк и обессилел?”
Он вспомнил Цбюхрр, её горячее, желанное тело, невинное, обжигающее лоно. Это было невероятно.
“«Ты меня ебать?» – спрашивала она. А получается, что – она меня ебать”.
Он рассмеялся, дрожащим от озноба голосом.
– Тебя ебать белая шерстяная девственница с сапфировыми глазами. А, доктор? Ты доволен?
Разогревшись гимнастикой, он глубоко вдохнул и с силой выдохнул.
– Надо идти. Вперёд!
Он вошёл в лес.
Снега было мало, пожухшая трава покрывала землю. Настоящую, твёрдую землю.
“Знать бы, куда идти. Незнамо, незнамо”.
– Одно ясно – прочь от болота, – пробормотал он и выкрикнул: – Прочь от кикимор и водяных!!
Сориентировавшись, он понял, что идёт на восток. Болото осталось на западе.
“Ну и хорошо!”
Шагая, он тёр себе уши.
“Не догадался раздобыть ни шапки, ни рукавиц. Ну, там их и не было нигде. Нет, они были, были в тех кучах, да я не порылся сильно, не поискал. И были же там лыжи, лыжи-самоходы! Лыжи! Сейчас бы встал и поехал! Утащить не получилось, ничего не придумал, дуроплезиус…”
Он сокрушённо вздохнул и сплюнул. Лес обступил его. Доктор шёл, обходя деревья и кустарники. Несмотря на холод, всё было чудесно. Страшные, потерянные впустую полгода остались за спиной вместе с уродливым болотом, с трясиной, мхом и вонью стоялой воды. Это прошлое отдалялось с каждым шагом.
“Пройду хоть десять верст, хоть двадцать, здесь не тайга, обязательно куда-нибудь выйду, встречу людей, нормальных людей”.
Он шёл и шёл, стараясь думать о хорошем, верить и надеяться. Время текло неведомо для него, небо было серым, лес не густел и не кончался. Но голова без шапки мёрзла. Как ни тёр он уши, как ни прыгал, ни прятал голову в ватник, согреться не удавалось. Промозглый воздух близкого огромного болота чувствовался и здесь, в лесу. Мороз стоял хоть и несильный, но промозглость делала его чувствительным.
Гарин пошёл быстрее, но запыхался и замёрз ещё больше.
– Костёр… – пробормотал он, обняв молодую берёзу и тяжело дыша. – Разжечь, согреться…
Он оглядел землю. Лес был молодой, лиственный, хворост не валялся на земле. И ёлок не было, ёлок, у которых внизу всегда есть сухие веточки, которые можно сломать, сложить пучком и зажечь. Редкие молодые сосны не обладали такими веточками.
Доктор нашёл совсем немного хвороста и понял, что его не хватит на костёр.
“И поджечь его трудно, он обледенел…”
Гарин порылся по карманам, достал красавицу зажигалку, щёлкнул. Газовое пламя засветилось. Он погрел над ним одну руку, потом другую. Поискал ещё хвороста. Его было катастрофически мало в этом молодом лесу. И ни одного сухого дерева, сухого куста, чтобы разломать на хворост. Расчистив от снега плешинку земли, Гарин поломал ветки, сложил шалашом, присел, попытался пожечь. Жёлто-голубой язычок пламени бессмысленно лизал обледеневшие прутья, не поджигая их.
“Чёрт…”
Он нарвал жухлой травы, набрал опавших листьев, поджёг, но трава тоже почему-то не хотела гореть, а листья тлели и чадили. Наконец что-то загорелось, Гарин запихнул горящую траву под шалашик из хвороста, она быстро прогорела и потухла. Костра не получалось.
Гарин вынул нож, отодрал бересты с берёзы, поджёг её. Загорелась нехотя, коптя чёрным. Но хвороста не подожгла! Он был покрыт ледяной коркой.
– Renyxa… – вздохнул Гарин, распрямляясь.
Взял ладонями за уши. Но ладони от возни с костром тоже мёрзли. Сунул их опять под мышки, запрыгал на месте. И почувствовал тяжесть в правом кармане.
“Книга! Там телячья кожа, ссохшаяся…”
Вытащил книгу, полистал. Мягкие, шелковистые страницы.
– Не будем делать из антиквариата культа, – пробормотал Гарин.
Он попытался вырвать первую страницу, но тончайшая кожа оказалась крепкой. Гарин достал президентский нож и вырезал сразу несколько страниц. Скомкал, сунул под обледенелые палки, поджёг. Страницы загорелись. Гарин протянул к ним руки и стал греть, глядя как сгорают старые рисунки. Они прогорели, костра не подожгли, но хотя бы слегка согрели Гарину руки.