– Теперь держись, психиатр!
Открыв рот, доктор хотел ответить, но двигатели взревели, и его так вдавило в кресло, что потемнело в глазах, а рот так и остался открытым. Самолёт завибрировал. Дыхание застряло в горле, мир словно сдвинулся куда-то назад, в ушах запел хор насекомых и минералов: и-и-и-и-и-и-и!! Самолёт затрясло. Доктор почувствовал, что теряет сознание, хотел сунуть в рот таблетку, но сжимающие её пудовые пальцы даже не шевельнулись.
Слух пропал.
Но по самолёту вдруг словно ударили гигантской кувалдой, и всё сразу стихло. Сильно болели уши. Доктор с трудом сглотнул, боль прошла, слух отчасти вернулся. Он сглотнул снова и снова. Вокруг было чистое, спокойное небо.
– Как ты, док? – раздалось в шлеме.
– Я это…
– Хуже уже не будет.
И действительно, хуже не стало. Самолёт летел, доктор был по-прежнему вдавлен в кресло, но уже терпимо.
“Не радикально…”
Его замутило. Он разжал пальцы, распечатал пакетик, приподнял маску и сунул таблетку в рот. Она моментально зашипела, взорвалась, рот наполнился колючими лимонными иголками, за ушами защипало. И стало лучше.
Гарин надел маску, задышал носом и попытался сосредоточиться. Но бесконечная синева неба поглощала, всасывала, лишая мыслей. Он уставился на шлем впереди сидящего пилота. Солнце блестело на нём, как на куполе мечети.
“Чудо всегда рядом. И оно так же естественно, как сама жизнь. Я поверил в книгу. И белый ворон прилетел ко мне. И всё случилось. И самолёт. И птеродактиль. И купол с сёмгой коронованной. И нож президента… но я… я… до сих пор не могу в это поверить!”
Он устало рассмеялся.
– Что, док, весело летать на боевухе?
– Да… да… – Гарин с трудом зашевелил налитыми свинцом губами.
– Мы с корешем две машины гоним. Он вчера вылетел и прошёл по прямой, а я загулял малёк в Тегеране со школьницами, решил сегодня. И вот даём кругаля с тобой.
– Неожиданность…
– Хуйнища обстоятельств. Хочешь музыку послушать?
– Да… почему бы…
– Чего ценишь?
– К… классическое…
– Не вопрос.
В шлеме зазвучал Моцарт. И доктор вспомнил Белую Ворону. Её горячее, прижатое к сосне тело. Её вскрик и содрогания. Она спасла его. Помогла бежать. Помогла, вынесла на себе. Намочила своей кровью платок. Кровью Белой Вороны…
Глаза доктора наполнились слезами.
– Цбюхрр… – прошептал он и сразу почувствовал её шерстяные сильные руки, в чём-то неумелые, но такие настойчивые в желании помочь.
Самолёт качнулся, накреняясь вправо, затем выровнялся.
Гарин слушал Моцарта. Это была какая-то симфония, одна из многочисленных написанных им.
“Я всегда был равнодушен к Моцарту. Почему? Это так красиво, легко, ажурно… Я груб? Примитивен в своей вере в разум и профессионализм? Но Шопен тоже лёгок и ажурен, но он трогает, именно трогает за сердце, словно хирург рукой… сильной и небольшой… я видел слепок с его руки… небольшая рука… какая-то даже рабочая… деловая… и совсем уж не аристократическая… и она трогает, трогает сильно…”
Гарин посмотрел на свои руки. Потемневшие, с грязными ногтями, покрытые цыпками, шрамами, ссадинами, мозолями и заусенцами от бессмысленной пятимесячной работы, они показались ему такими чужими, что на миг стало страшно.
“Кто я?”
В санатории после утренней чистки зубов он тщательно, быстро и профессионально мыл свои холёные руки врача, вытирал махровым полотенцем, подпиливал ногти, снова ополаскивал, а потом слегка смазывал питательным алтайским кремом, растирал, разминал пальцы, напевая и прохаживаясь по ванной комнате.
Он поднял руки. Солнце ярко осветило их. Между пальцами била яркая синева.
“Это не мои руки…”
Моцарт, лёгкий и изящный, плёл свои кружева. И плёл как-то… формально, неинтересно.
Руки Гарина были гораздо интереснее, страшнее и величественней на фоне этого бескрайнего неба. Солнце лучились в каждой грязной поре огрубевшей кожи, сияло на каждом заусенце, переливалось в тёмных, коричневых складках, отражалось в жёлтых мозолях. Это была совсем другая музыка. И она была суровой, завораживающей.
“Если мне, просидевшему почти полгода в плену у мохнатых дикарей, точившему деревянные смартфоны, лечащему поносников и фурункулёзников, жрущему похлёбку из болотных корневищ, напрочь забывшему цивилизацию, потерявшему цель в жизни, этот вечно прекрасный Моцарт кажется легковесным дерьмом, значит…”
– Значит, не всё потеряно, доктор.
– Точняк! – вклинился пилот. – Долетим, не бздо.
– А в Хабаровск нас… пустят?
– Союзники, ёпта! Чистое небо. Тебе там куда нужно?
– Главный городской госпиталь.
– Щас гляну. Может, у них и своя площадка есть, мослы там кину…