За это время трамвай проехал несколько остановок, но пассажиров сильно не прибавилось. По информации, мелькающей в голографических окнах, Гарин понял, что сегодня воскресенье, двадцать восьмое октября. Это вызвало новое беспокойство.
“Госпиталь-то работает и в воскресенье, но окажется ли на месте Борис Хироширович?
Вряд ли. Выходной. Семья, жена, дети. Но обязаны, непременно обязаны пустить в здание, даже в таком странном виде”.
– Обязаны! – произнёс он, протирая запотевшее в теплоте вагона пенсне и вглядываясь в такой притягательно разнообразный уют городских окон.
“Скажу охраннику, что есть договорённость, назову грозное имя Мотидзуки-сана. Но у меня нет ни документов, ни искры, ни смартика! Как докажу? Не пошлёт ли охранник меня куда подальше? Устрою скандал…”
– Вызовут полицию, – ответил он сам себе.
“Арестуют. Но к утру разберутся, не дубы же у них в полиции. Разберутся! Чай, не Казань, не Нижневартовск. Вызволит меня Мотидзуки-сан, приму ванну, надену новое бельё, побреюсь, оклемаюсь, отосплюсь, приоденусь, подпишу договорчик и пойду на первый обход. Всё будет хорошо, доктор. Шпагу в ножны!”
Успокоившись, он вздохнул. Но вдруг почуял лёгкий запах кала.
“Ну вот ещё…”
Он уселся поплотнее, прижимаясь к пластиковой стенке вагона.
Трамвай остановился, и в него не вошла, а впёрлась шумная толпа странных, одинаково одетых лилипутов. Это были именно лилипуты, не маленькие, а лилипуты метрового роста с нормального размера головами, лицами, руками и ногами, на которых были одинаковые красные сапожки. Все лилипуты были мужского пола. На головах у них торчали одинаковые трёхцветные шапки клоуна-Петрушки с тремя хвостами и бубенчиками. Лица их краснели аляповатым макияжем. В руках все держали ярко-красные бутафорские балалайки с нарисованными струнами. А вот тела этих Петрушек обтягивали уже разные по цвету и форме зимние курточки. Влезши в вагон, Петрушки быстро расселись по свободным местам, один плюхнулся рядом с доктором. Заболтав красными ножками, они громко загалдели, продолжая какой-то принципиальный спор, начатый ещё на остановке. Гарин не смог, да и не хотел вникать в его суть. Речь шла о какой-то “кочерге” и каком-то “жопном присяде”.
“Кого только не встретишь в современных городах. Лилипуты – это прекрасно. Они умные, талантливые актёры. Но есть же и совсем нечто. В Барнауле такие персонажи подкатывали – чёрт знает что! Где голова, где лицо, где тело? И главное – говорят, просят и предлагают. И рассчитывают на милосердие. Мыслящие пружины! Как тут не потеряться? М-да, прав Штерн: антропоморфизм ещё после Первой войны дал такую трещину, что вряд ли человечество её сумеет заделать. Трещина растёт угрожающе… Кто за это расплачивается? Мы, врачи. Все вопросы – к нам. Милитаристы-генетики ушли в тень, заработав чёртову кучу денег. К кому новые инвалиды духа нынче прут косяками? К кому прискачут пружинки? Кто в ответе за человеческое? Психиатры! Как тут не стать гипермодернистом…”
Трамвай подъехал к следующей остановке, и в вагон ввалилась… новая ватага Петрушек! Точно таких, что сидели в вагоне! И ещё более шумных и возбуждённых.
“Что же это?! На демонстрацию, что ли, собрались?” – берясь за пенсне, уставился на них Гарин.
У ввалившихся Петрушек был явный лидер – Петрушка без возраста с настолько типичным петрушечьим лицом, что оно не требовало грима. Войдя, он обвёл вагон злыми глазками и, стукнув балалайкой по вагонной стойке, объявил:
– После вчерашнего хамства Хабконцерта мы, переселённые в “Приамурскую”, сегодня жопным присядом выходить не будем! Ни сегодня, ни в среду!
Большинство вагонных сидельцев бурно поддержало его, тряхнув трёхконечными шапками:
– Правильно, Тимоха! Не пойдём!
– Накорячились!
– Они нам в морду плюют, а мы им – жопный присяд?!
Сидящий рядом с Гариным Петрушка сложил кукиш и, вскочив, выставил его вверх:
– Вот им, а не жопный присяд!
– Правильно! Шиш с маслом! Пройдём кочергой!
– Пройдём кочергой!! – закричали лилипуты своими тонкими, дребезжащими голосами.
Но возникли и противники:
– Тимох! Коль сегодня увидят, что мы их на кочерге спустили, – выгонят! Не допустят до праздника! И билеты обратные не оплатят!
– Не бзди, Родька, не выгонят! Где они новых Петрушек наберут? Да за три дня?
– Выгонят! Номер закроют! Они звери! Мэр на жопном присяде торчит, значит – выгонят! Вспомните “Русскую кухню”, братцы! Сорок человек! И всем – поджопник дали!
– Потому что номер был старый, с плесенью!
– Нет, Абраша, потому что похмельными плясали!
– Всем – поджопник!