“С одним костылём и с одной ногой. Смелый инвалид… Впрочем, инвалид ли? Может, теперь уже и мыслящие буквы производят в генных инкубаторах? Если есть пружинки, почему бы и буквам не быть? И скоро начнут они из себя составлять слова… в качестве живой рекламы, например… а может, и чисто с поэтическими целями… уличная поэзия, например…”
Трамвай поравнялся с фигурой, фонарь осветил лицо и…
– Нет! – Гарин вскочил, разбрасывая облепивших его лилипутов.
Эти презрительные губы, абрис худой скулы, блеск чёрного глаза.
– Не-е-е-ет!! – вскрикнул он так, что хор лилипутов смолк.
Но трамвай обогнал фигуру и прибавил скорости, преодолевая подъём. Расшвыривая лилипутов как кегли, Гарин кинулся к задним окнам, припал. В мешанине валящего снега он увидел… ЕЁ ЛИЦО!
– Стоп! Остановить!! – закричал он и стукнул кулаком в стекло так, что оно треснуло.
Но ведущий трамвай робот не обращал внимания на крики. Трамвай взял подъём и стал готовиться к повороту направо.
“Стоп-кран!”
Доктор заметался, ища его глазами, увидел возле двери, кинулся, давя пищащих и верещащих Петрушек. Балалайки захрустели под титановыми ногами. Пробившись к стоп-крану, схватил, рванул. Трамвай резко затормозил. Гарина мотануло и сильно приложило головой о поручень. Лилипуты повалились на пол. Двери открылись.
– Аварийная остановка! – пропел женский голос и повторил по-японски.
С жёлтыми вспышками в глазу от удара, шатаясь, Гарин мотанулся из салона к открывшемуся тёмному, снежному пространству. Но едва он шагнул наружу, как трое Петрушек, вскочив с пола и матерясь, толкнули его в зад.
Гарин размашисто вывалился из трамвая и грохнулся на мокрый снег мостовой. Двери закрылись, и трамвай поехал направо, а пришедшие в себя Петрушки замолотили в окна кулачками, кляня “ебанутого бомжару” на все лады.
Удар о мостовую был сильный, у Гарина перехватило дыхание, и всё поплыло в глазах. Он стал терять сознание, но вдруг понял всем своим существом, что не имеет не имеет не имеет права его потерять.
Вцепившись левой рукой себе в шею, как клешнёй, он из последних сил сдавил её и стал массировать. Раскрыл рот и с хрипом втянул мокрый воздух со снегом. Закашлялся и постарался приподняться на руках. Глянул назад.
В кисее снега улица плыла.
Три фонаря мутнели.
И не было на улице никого.
– Ма-ш-а-а-а-а? – захрипел Гарин.
Заворочался, приподнялся на руках повыше, подтянул одно колено, сел. И вдруг острая боль пронзила другое колено, левое. Он глянул. Левая нога нелепо оттопырилась на мостовой.
– Нет, ну только не это… – зло всхлипнул он.
Отдышавшись, подтянул к себе левую ногу. Снова боль в колене. Он задрал штанину. Титановый протез, начинающийся под коленом, был вывернут.
“Живой сустав треснул… или чашечка…”
Гарин потряс головой, приходя в себя. Сильно вдохнул и задышал, задышал, задышал.
“Кислород, кислород, кислород…”
Оттолкнулся руками и здоровым коленом и, перебирая руками по мостовой, помогая ногой, потащился по снеговой каше, волоча повреждённую ногу и мыча от боли.
Но на улице по-прежнему не было никого, кроме снежинок да поганых фонарей! Никаких букв, никаких фигур. Никакой поэзии. Никого!!
– Маша, Маша…
Он тащился и тащился, перебирая руками по мостовой, согнувшись, как орангутанг. Дотащился до первого фонаря, схватился за него. Встал, дыша и стоная.
“Маша была возле второго фонаря…”
Как сломанный робот, оттолкнулся от фонаря и на четвереньках засеменил к другому. И дошёл. И схватился. И выпрямился. Посмотрел вперёд, дальше, насколько позволяла метель. Крупный мокрый снег валил и валил. Третий фонарь еле горел сквозь снежный занавес. И по-прежнему никого не было. Ни-ко-го.
– Да нет же, нет… ну почему, почему же так? – Он обречённо покачал лохматой головой и всхлипнул.
Глянул влево.
И обмер. Прямо напротив фонаря торчал угол дома и темнел узкий переулок, идущий от улицы. Оттолкнувшись от фонарного столба, Гарин пропрыгал к углу дома, схватился за этот угол и заглянул в тёмно-снежную дыру переулка. Там, в глубине, метрах в ста, горел одинокий фонарь, и горел неслабо, так как тесно стоящие дома заслоняли его от снега. И почти рядом с фонарём ковыляло знакомое чёрное “Л”!