Гарин взял здоровую руку Штерна в свои, задумался секунду и заговорил:
– Вот что, доктор. Вам недельку придётся полежать. Необходимо. Транспортировать на маяковских сейчас вас невозможно.
– Понимаю.
– Придётся вас здесь оставить. Сугробовы – приличные люди, как вы уже поняли. Позаботятся.
– Останусь, что ж, – вздохнул Штерн. – Нам с Эхнатоном особенно некуда спешить.
– А вот нам нужно спешить в Барнаул. – Гарин похлопал его по руке. – Поправитесь – доберётесь. Увидимся, Бог даст.
– Платон Ильич, вы не представляете, какое было счастье работать с вами… эти полтора года… да и не просто работать, а вообще… быть с вами. Вы замечательный… удивительный…
Нижняя губа Штерна привычно умоляюще вытянулась.
– И мне было чрезвычайно приятно с вами. Поправляйтесь! Бог даст – ещё поработаем. Всё хорошее, как всегда, впереди. Работа – не волк, но человек не ёж!
Гарин встал. Маша поцеловала Штерна. Пак склонилась над ним, чтобы сделать то же, но вдруг выпрямилась, повернулась к Гарину и Маше:
– Знаете что? Я, пожалуй, останусь с доктором Штерном. Мне тоже некуда спешить.
– А Лондон? – спросил Гарин.
– Лондон… – Пак упёрлась руками в узкие бёдра. – Что Лондон? Лондон… это Лондон. Подождёт.
Гарин понимающе тряхнул бородой.
– Доктор Пак, мне, право, неловко, что вы… – начал Штерн, топыря губу, но Пак уже обнималась с Гариным и Машей.
В Барнаул отправились после второго завтрака, который для бути, Анания и Салтанат стал первым. Накормленные зерном и нагруженные водой и едой, пять маяковских единовременно встали с колен, поднимая корзины с путешественниками. Оба графа, родственники и челядь провожали их. Полная родственница помахала платочком. Графини Анны Леонидовны среди провожающих не было.
Часть третья
Барнаул
Что может быть радостней и прекрасней барнаульского бульвара Восставших Палачей в тёплый и солнечный воскресный день в середине мая? Нет, не было и, похоже, не будет улицы красивей в этом городе! Широкий, тонущий в свежей зелени недавно распустившихся лип, тянущийся одной стороной вдоль могучей и плавной Оби, другою – мимо ресторанов, кафе, арт-салонов, борделей и модных магазинов, бульвар гостеприимно распахнут для пешеходов, экипажей и машин, раскрыт на любимой, залитой майским солнцем странице, словно редкая, хорошо написанная и со вкусом изданная книга, которую так хочется взять в руки и почитать в этот тёплый и благодатный день.
Доктор Гарин с Машей под руку фланировали по бульвару. На Платоне Ильиче была новая тройка цвета печёного яблока, оранжево-синий галстук и светло-серая шляпа; тонкую фигуру Маши облегало длинное пепельно-синее платье и коротенький, узкий фиолетовый жакет. На голове её колыхалась дивная широкополая шляпа цвета индиго с тремя бархатными бордовыми розами на полях. Гарин шагал, изредка опираясь на лакированную трость с тяжёлым серебряным набалдашником.
Уже двенадцать дней им было хорошо и спокойно в этом городе. Владелец санатория “Алтайские кедры” Ван Хонг оказался достойным человеком, выплатил беженцам от ядерного взрыва не только зарплату за три месяца, но и помог с дешёвым и хорошим отелем. Он же пристроил бути в домик паломников при буддистском монастыре. И Гарин, и Маша, и бути ждали одного: начала воздушного сообщения, прерванного из-за войны, развязанной Казахстаном против Алтайской Республики. Штерн и Пак пока в Барнауле не объявлялись. Сводки с фронта приходили обнадёживающие – сдвинутая на тридцать восемь километров граница устраивала казахов, идти дальше на Барнаул они не хотели и были уже готовы подписать мир. У АР выбора не было. Шёл торг воюющих сторон из-за новой границы и пленных, день ото дня ждали мирного договора и открытия воздушного пространства. Тысячи людей сидели на чемоданах.
Вопрос куда лететь решился быстро, вариантов было всего два – Екатеринбург или Хабаровск. В Екатеринбурге, где говорили по-русски и по-китайски, Гарина ждали в реабилитационной клинике профессора Горохова, в Хабаровске, говорящем по-русски и по-японски, Платона Ильича хорошо знал главврач нового огромного госпиталя, русский японец Борис Хироширович Мотидзуки, для японских коллег и больных – Мотидзуки-сан. “Отделение психиатрии – всегда ваше, доктор, если вы вознамеритесь”, – писал он Гарину и говорил на виртуальных конференциях. В послевоенной психиатрической среде доктора Гарина знали, его гипермодернистские методы ценили, его приглашали не только на конференции, но и на должности. Три года назад он выбрал санаторий “Алтайские кедры”. Теперь – реабилитационный госпиталь в Хабаровске. И отписал Мотидзуки-сану. Тот ответил радостно: “Ждём-с!”