– Это я помню.
– Да! И началось что-то вроде нового литературного ренессанса. Читали все и всё. Бумажное. Издательства росли как грибы.
– Гарин, я помню, помню это прекрасно! Я и сама читала тогда всё с бумаги: сказки, Мюнхгаузена, “Серебряные коньки”, “Тёплую ладонь”, “Гарри Поттера”.
– Вот-вот. Все вмиг стали читателями, зрителей запрезирали. Сериалы сошли на нет.
– Ну, не все. “Четырёх мушкётерок” смотрят до сих пор миллионы.
– Маша, это комедия. Но всё-таки, чёрт возьми… – Гарин тюкнул бронзовую книгу концом трости. – Что же это за книга? Кто скажет?
– Здесь же рядом букинистический. Может, тот старичок знает?
– Точно! Спросим у него.
Оставив опустевшие бокалы на мраморе, они двинулись к букинистическому. С его владельцем, седовласым и седобородым евреем, Гарин уже успел пообщаться. Тот встретил их с Машей как старых знакомых. Гарин задал свой вопрос.
– О, я знаю эту книгу, – произнёс старик, грустно покачивая головой. – Как мне не знать своей книги?
– Это ваша книга?
– А чья же ещё?
– Вы тогда жили здесь?
– А где мне ещё жить?
– И с этим магазином?
– А с чем ещё?
– И продали книгу палачу?
– Не продал, – с горечью ответил старик и вздохнул. – Дурак Арон не продал эту книгу. Если бы тогда я продал эту книгу, я жил бы сейчас в Бессарабии. Эта книга! У каждого букиниста есть своё сокровище. И у меня было. А теперь нет. Отняли!
– Так понравилась? – усмехнулась Маша.
– Мадмуазель шутит, – укоризненно вздохнул букинист. – А в те времена нам было не до шуток. Вон там на площади стояла виселица, и на ней всегда кто-то болтался. Что за чудовище правило тогда Алтаем! А ведь внешне выглядел интеллигентом, красиво говорил, очки носил. Сволочь! Девять лет страха. Его московские тонтон-макуты каждый месяц раскрывали новые заговоры.
– Московские? – спросил Гарин, разглядывая книжные развалы старика. – Зачем? Местных не нашлось?
– Вот-вот, ему так и говорил его друг, министр земледелия, которого толпа восставших затоптала сразу после президента. Зачем?! Он был идиотом. Любил оперу. Но любил и смотреть на воскресный мордобой в деревнях. Садист! А в последний год вообще рехнулся: в городе стали непрерывно крутить голограммы допросов заговорщиков. Эти пытки… ай-вэй! Их крики до сих пор у меня в ушах… Мы просыпались не под крики петухов, а под те вопли. Сволочь, сволочь. Ладно, чёрт с ним. Надеюсь, в аду его черти жарят на прогорклом рыбьем жиру. Вы же спросили про книгу?
– Именно.
Старик вздохнул.
– Тот день, четвёртое сентября, я запомнил. На всю жизнь! Он начался как тысячи других, а как ещё? Покойная Сула меня разбудила в восемь, я выпил кофию и отправился сюда. Несмотря на паскудную цензуру, мой магазинчик работал отлично, книжки расходились. Тогда снова начали читать. А у меня старых романов было навалом! Девятнадцатый, двадцатый век. Но это были просто книги. А то, о чём вы спросили, это было… это была Книга. Да! Моё сокровище. Естественно, я не выставлял её на витрину. В сейфе хранил. Книга пятнадцатого века. И без единой буквы!
– Как так?
– Одни рисунки. На телячьей коже.
– Средневековый комикс? – спросила Маша.
– Нет, мадмуазель, не комикс. Магическая книга. В железном окладе. На нём – ворон. И на титуле – ворон. Белый. В тёмном круге. Ах, какие рисунки! Тончайшие. И на каждой странице – этот белый ворон. И разные обряды, служение ему, подношения, всё нарисовано. Подробно! Какие рисунки! Я не мог оторваться.
– Пятнадцатый век? – спросил Гарин.
– Так сказали археологи из нашего музея. Я пришёл, показал книгу, они её сканировали. Пятнадцатый век! Точно!
– Сокровище, – скривила губы Маша.
– Сокровище, мадмуазель!
– Вы предлагали её клиентам? Или музеям?
– К сожалению, нет! Скаредность и опасливость, увы, проклятие большинства евреев. Дурак! Я ждал, я надеялся, что придёт богач и купит её за… ну, за очень большие деньги. Так и не дождался.
– Но можно было выложить в сеть? – произнесла Маша.
– Я боялся! Начались эти поганые времена… страхи, страхи… придут тонтон-макуты, отнимут.
– Как же она попала к вам?
– Не поверите! Нашёл на пепелище. Это отдельная история! Однажды я…
Но в этот момент семья из четверых полноватых людей приблизилась к букинисту сзади и розовощёкая мать громким довольным голосом заговорила ему в затылок: