– Ваня, Райкин новый! Скорей! Это умереть!
Не снимая плаща, в столовую вошёл. Перед новым цветным телевизором жена и сын сидели. А в телевизоре комик великий советский Аркадий Райкин в чёрном узком костюме и смятой светлой шляпе изображал алкоголика, решившего опохмелиться в греческом зале Музея изобразительных искусств. Голос его в комнате звенел:
– А она мне: в греческом зале, в греческом зале! Вы понимаете, что вы говорите? Я говорю: я понимаю, а ты понимаешь, мышь белая, что уже три часа, а я ещё ни в одном глазу?!
Рита и Павлик хохотали.
– А она: ах, Аполлон, ах, Аполлон! А я ей и говорю: да, я Аполлон!
Рита захохотала громче, Павлик от смеха слетел со стула на ковёр и покатился по нему. Райкин уставил на Ивана Терентьича вакуумные глаза. Кропотов поднял руки свои, сложил из указательных пальцев два крючка и
Страница обрывалась. Гарин положил ободранную книжку на лавочку.
Встал и пошёл в гостиницу.
Несмотря на третий час ночи, Маша не спала, ждала его, сидя в голограммах, как в ванной. Тут же погасила их, когда он вошёл – большой, бородатый, с уставшим, обвислым лицом.
– Гарин, милый. – Она вскочила, босая, тёплая подошла, обняла, замерла.
Он молчал.
– Не могла заснуть без вас.
Гарин молчал. Маша стала раздевать его.
– Я не вправе вас успокаивать, это глупо, но… один совет. Один! Даже не совет, а так, советик. Пошлите прошлое к чёрту. Раз и навсегда.
Гарин молчал, отдавшись её быстрым маленьким рукам, умело освобождающим его от одежды.
– Я имею право такое советовать, потому что в своё время это сделала.
– Это трудно, Маша, – произнёс он глухим, могильным голосом.
– Невероятно трудно! Но когда это получится, вы станете по-настоящему счастливым человеком.
– Прошлое – это рюкзак с камнями.
– Надо его разрезать, чтобы камни выпали.
– Нужен нож.
Гарин шагнул, выходя из упавших широких брюк.
– Нужен нож. – Маша спустила его длинные полосатые трусы. – В моём случае это была война. Она разрезала мой рюкзачок с детскими травмами и девичьими страданиями. У меня теперь за спиной легко. Так легко, что я несусь в будущее, минуя настоящее. Я футуристка!
Маша взяла Гарина за увесистые тестикулы.
– А я ретроград.
Гарин положил свои длани на острые и тёплые Машины плечи.
– Хотите, я стану вашим ножом? – спросила Маша серьёзно.
– У моего рюкзака окаменевшая, просоленная ткань. Там столько всего наросло… ископаемые отложения. Нож будет скрежетать. А потом сломается.
– Он справится. Он твёрдый.
– А если треснет?
– Тогда я разорву этот ёбаный рюкзак зубами.
Утром позвонил Ван Хонг и пригласил на городской бал в честь подписания мирного договора между Алтайской Республикой и Казахстаном. Так Маша и Гарин узнали об окончании этой короткой войны. И сразу же засветились над мобильниками даты возможных авиарейсов: Тюмень, Екатеринбург, Пермь, Улан-Батор, Баку, Ташкент, Харбин и желанный Хабаровск, куда они тут же забронировали два билета на послезавтра.
На радостях Гарин заказал завтрак с шампанским.
– Признаться, за последнее десятилетие я подустал от китайщины, – рассуждал он, с аппетитом поглощая третий круассан с абрикосовым джемом и запивая его четвёртой чашкой кофе с жирными алтайскими сливками. – Она здесь лезет во все щели, уж не говоря про их навязчивую кухню. Надоело! А Хабаровск – город утончённой японской культуры.
– Я была там. – Маша допивала своё шампанское. – Там хорошо. Зелено, свободно. Но это было давно.
– Ну, внешне всё и сейчас прекрасно, видно же. Никаких войн.
– Пока. Китай косо смотрит на японизацию ДР.
– Пусть смотрит! – Гарин вытянул салфетку из-под ворота рубашки, скомкал, бросил на стол. – У вас какие планы?
– Немного шопинга в холодной воде.
– Ясно. А у меня – букинистические.
– Белый ворон?
– Маша, вы дьявольски проницательны.
– Это не могло вас не зацепить. Ланчуем вместе?
– Конечно!
Гарин встал, одёрнул пиджак. Задумался, пожевав сытыми плаксивыми губами:
– Ланч бранчу не товарищ, но старший брат!
Презрительно улыбнувшись, Маша хлопнула в ладоши.
Седобородый Арон встретил Гарина как старого знакомого и продолжил прерванный рассказ о необычной книге:
– Так вот, дорогой, в тот сентябрьский денёк, когда началось восстание палачей, от которого завертелась вся эта алтайская Осенняя революция, я был здесь, на своём рабочем месте. Наш диктатор недоплатил палачам! Идиот решил, что они и так прилично получают. Должны трудиться по зову сердца! Дело государственной важности! Если бы он просто промолчал, всё сошло бы ему с рук. Но дурак придумал заявить об этом во всеуслышание. Сказал буквально: наши палачи не важнее учителей, врачей и почтальонов. А? Просто пожидился да ещё и сглупил! Вообще-то – да, они прилично зарабатывали, раз в шесть больше почтальона. Стали белой костью. И сравнение с почтальонами им по вкусу не пришлось. Причём тонтон-макутам идиот платил исправно. Но палачи, палачи, работники плахи и топора! Основа, так сказать, любой диктатуры! Их унизили! Оказались они чёрной костью. И подняли бунт! Побросав клиентов, вышли на вот эту самую набережную и попёрлись к резиденции дурака. А за девять лет выросла и отъелась, надо сказать, чёртова куча палачей и их родни. Поэтому на площади их встретила конная полиция! Это их обидело ещё сильней: как так, наш патрон вместо того, чтобы по-человечески потолковать с нами и закрыть вопрос, бросает против своей элиты кентавров?! И началось побоище! А наш дурак и его кентавры недооценили ярости палачей. Тут творилось такое, что Арон лишился покоя, прошу прощения за рифму! Верховодила палачами та самая “великолепная семёрка”, что теперь в бронзе отлита. Головорезы из тюрьмы на проспекте Эдельвейсов! И один из них, Смирнов, ворвался ко мне в магазин: “Оружие есть?!” У Арона есть оружие, но дома, на кой чёрт оно мне здесь? Книг в нашем городе никто не воровал. Я ему так и сказал. А он заорал, что я вру, увидел сейф: открывай! Ну, открыл. Пошарил, револьвера не нашёл, все бумаги вышвырнул. И схватил, скотина, ту самую книгу! Она была маленькой, с ладонь, в таком тяжёленьком железном окладе с двумя ручками. И на защёлке. Тупой палач принял эту книгу за кастет! Продел свой кулак в ручки и выбежал из магазина. Всё! Не знаю, сколько голов он проломил моей книгой в тот день, но Арон её больше никогда не видел. Вот и вся история, дорогой мой.