Катер лихо развернулся и, рассекая реку, подрулил к пристани. Гарина вырвало ледяной водой. Молодцы пришвартовали катер, подхватили под руки голого Гарина, подняли. Еле шевеля ногами, он ступил на доски пристани.
– Стоять можете? – спросил его один из спасителей.
– К-кон-нешно… – проклацал челюстями Гарин.
Его отпустили. Он сделал шаг и тут же рухнул без чувств.
Гарин очнулся от смутного детского ощущения, невероятно приятного и родного, но уже давным-давно позабытого, вытесненного в далёкую, закрытую на утерянный ключ солнечно-пыльную комнату первой памяти – с любимыми игрушками, фломастерами с фонариками, трансформером Макроном, умным пластилином и говорящим шаром. Его, сонного, гладили большой, огромной материнской ладонью по лицу. Вернее, не гладили, а просто ладонь эта, бесконечная и тёплая, беспредельная и добрая, телесно воплощённое доверие и родство, нежно легла на всё его лицо, накрыла и осторожно прошлась по нему.
Он открыл глаза.
Над ним нависала огромная женщина, словно из мятно-шоколадного, манного детского сна.
– Здравствуйте, – произнесла она таким же огромным, но мягким и приятным голосом.
– Здравствуйте, – ответил Гарин.
Он лежал в постели, накрытый одеялом.
– Как вы себя чувствуете?
– Благодарю вас, хорошо, – ответил Гарин и пошевелился, привычным движением ища на шее цепочку с пенсне.
Пенсне оказалось на месте. Гарин надел его. И уставился на свою собеседницу. Её голова касалась потолка комнаты, при этом она сидела на полу возле кровати Гарина, одной рукой уперевшись в пол, а другую положив на своё огромное круглое бедро, занявшее полкомнаты. Она была молодой, полной, с полными плечами, полной шеей, широким лицом, с пухлыми розовыми щеками и мелкими чертами лица, что делало это лицо ещё полнее и шире; тонкие чёрные брови изгибались дугами, под ними чернели маленькие, но живые и быстро моргающие глаза, маленький курносый нос уже был тронут майскими веснушками, маленькие губы бантиком были напряжены, полный подбородок перетекал в дородную белую шею с полосками разноцветных бус. На женщине было платье в старорусском стиле, голову стягивал платок.
“Матрёшка…”
– Вы были без чувств, – произнесла она своими губками и похлопав ресницами.
– Второй раз в жизни… – вздохнул Гарин.
– Что?
– Падал в обморок.
– Вы с парохода?
– Нет.
– Вас ограбили?
– Нет.
– Как так? Вы были совсем голый.
Гарин приподнялся и сел на кровати:
– Сударыня, как к вам обращаться?
– Матрёна Саввишна.
– Гарин Платон Ильич.
– Вы доктор?
– Точно так.
– Как это славно! – Она шлёпнула в свои огромные пухлые ладони так, что у Гарина зазвенело в ушах.
– Вы больны?
– Немного… не будем про это. Так ка́к вы, Платон Ильич, в реку-то попали? Вы же тонули.
– Да, тонул, – с досадой тряхнул бородой Гарин. – Тоже второй раз в жизни. А попал в реку по глупости. Шёл бережком речушки, решил напиться, вошёл в воду, напился, а потом решил искупаться. И вот… унесло в Обь.
– Пресвятая Богородица! – Она перекрестилась. – И вещи, чай, на бережку остались?
– Вещи на бережку остались, – кивнул Гарин.
– А я-то подумала, корабль казахи потопили. Так вещи-то сыскать надобно? Егорушка!
Вошёл один из парней в красных шароварах. Рядом с ней он выглядел ребёнком.
– Доктор, расскажите Егорушке, где вы вещи оставили.
– Не думаю, что найдутся.
– Вы расскажите, а он поищет.
Гарин рассказал. Парень вышел. Маленькие, чёрные, как две букашки, глазки Матрёны Саввишны с интересом смотрели сверху на сидящего в постели Гарина. У этих глаз была одна странность: при всей своей живости они не блестели, а были матовыми.
– Ведь это ж надо! – пропела она и вздохнула своей могучей, полной грудью. – Как человек слабёхонек! Чуть засмотрелся – и на тебе! Унесёт, как листик осенний!
– И не говорите… – Гарин заметил, что под одеялом он по-прежнему голый. – Матрёна Саввишна, я оказался у вас совсем без ничего, могу ли я попросить…
– Так вот уже, – опередила она его, коснувшись гигантским пальцем стула с лежащей на нём одеждой. – Ребята мои подобрали вам, авось подойдёт.
– Благодарю вас.
– Одевайтесь да приходите полдничать. Вы, видать, проголодались шибко.
– От крепкого чая с ромом не откажусь.
– С ромом? – Её глазки заморгали. – Это чего такое?
– Ну… как водка, как наливка.
– О, наливочек у меня пропасть. Извольте.
Она приподняла своё тело, шелестя платьем. Половицы жалобно затрещали, но выдержали. Согнувшись, касаясь спиной потолка, она гусиным шагом подошла к двери, стукнула в неё согнутым пальцем. Высокую дверь тут же отворили. Толстая, как бревно, коса Матрёны Саввишны соскользнула с её широкой спины и угрожающе закачалась по комнате.