- Мам, а он ничего, - Даша идет чуть впереди меня. – Давай оставим его. Тебе он нравится?
- А он похож на папу? – влезает Саша, успевшая подняться на площадку выше и глядя оттуда через перила.
- Нет, - я машу отрицательно головой, устало переставляя гудящие ноги. – Не похож. Папа другой.
- А какой? – теперь обе дочери смотрят на меня.
- Просто другой, - отвечаю я им.
У меня сохранились свадебные фотографии, и я их поставила в рамочки у кроваток девочек, чтобы они могли знать, что у них есть отец.
Я сама такого была лишена. Мама никогда не рассказывала, где мой папа, как я ее ни пытала. Я не уверена, честно говоря, что она сама знает, кто мой отец, учитывая ее образ жизни -сегодня одна любовь, завтра другая, послезавтра третья и все навсегда, но эти навсегда едва ли длятся больше полугода.
Я отправляю девочек в ванну, а сама устало сбрасываю с себя одежду – джинсы и лонгслив, стягиваю лифчик и надеваю домашнюю футболку, закрывающую меня до колен, распускаю косу и массирую кожу головы, снова вспоминая, как это делал Николай.
Как мне выбросить его из головы, если он сам прикладывает кучу усилий, чтоб этого не произошло? А главное, зачем ему это?
визуализация: Саша и Даша
8
Часы показывают двадцать три, а я все еще сижу в кухне и никак не могу отправиться спать. Губы сами собой растягиваются в улыбку, потому что в голове шутки Николая, его подтрунивания и реакции моих дочерей. Наверное, посетители пиццерии могли подумать, что мы семья, и от этого на душе одновременно и радостно, и печально. Радостно, что я могу быть такой же, как все, а печально, что это только в моих мечтах.
На следующий день в операционной была полная засада, как успела шепнуть мне Римма. Владимир Александрович уехал на какую-то конференцию пластических хирургов и все операции были на Николае. Весной всегда аврал – люди готовятся к отпускам и стараются успеть до лета решить все вопросы по красоте. Это как в похудении – то к лету, то к Новому году, так и у нас сезонность.
Мы с Риммой разделились, она ассистировала в первой половине дня, я в это время стерилизовала материал и инструменты на вторую половину, а потом поменялись, чтобы равномерно распределить нагрузку. Хирург такой возможности не имел и потому был особенно молчалив.
- Ален, ты готова? – Римма быстрым шагом вошла в стерилку, где я нажимала кнопки на сухожаре. – Соломатин уже ждет, пациентка в наркозе.
- Он не пошел на обед? – я бестолково начинаю суетиться, замечая, как задрожали руки.
- Нет, решили, что сделают абдоминопластику, потом только отдых и еще маммопластика останется. Так что беги, а то начнет злиться.
Я поспешила в операционную и сразу же от входа увидела его. Он стоял у окна, изучая анализы в истории болезни, коротко кивнул мне и вернулся к бумагам. Ни улыбки, ни намека на вчерашний вечер. Может, оно и к лучшему?
- Добрый день, Алена, что же вы опаздываете? – пожурил меня анестезиолог, приспуская очки и глядя, как я мою руки в раковине. – Хорошо, Римма все подготовила, а то бы еще ждали, пока вы накроете столик.
- Извините! – я крайне смущаюсь и спешу к санитарке, что уже открыла для меня стерильный набор с халатом, выуживаю его, стараясь не задевать края пакета, и ныряю внутрь.
Мы погружаемся в работу. Тот самый слаженный тандем, о котором Николай говорил Римме. Я подаю инструменты почти до того, как он просит, предугадывая следующие шаги.
Работаем молча, сосредоточенно, лишь изредка слышатся тихие, четкие команды, да звук работы наркозного аппарата и отсоса. Касания рук в нашем случае неизбежны — передача инструментов, моменты, когда я помогаю держать ткани или делаю то, что велит Николай Васильевич, и каждый раз по моей спине пробегают мурашки, а сердце будто сбоит, то учащаясь, то замедляясь. Я злюсь на себя за эту реакцию, за то, что не могу отключить часть мозга, которая транслирует мне момент касания прохладных пальцев к затылку и легкий массаж. Зачем я все время об этом думаю?
Когда обе операции подходят к концу, и я остаюсь одна в предоперационной с кучей белья и инструментов, стягиваю маску и шапочку, устало смахиваю волосы со лба, дверь открывается, впуская нашу старшую.