В волнении я стал искать, рыться во всех карманах, — напрасно! пузырек сгинул и пропал. Очевидно, я уронил его перед тем, как впал в бессознательное состояние или потерял после, когда мне приходилось пробираться вперед со всевозможными гимнастическими фокусами. Он, наверное, где-нибудь здесь, недалеко; но как мне попасть на то место, с которого я начал свой путь?
Итак, я остался в самом отчаянном положении, и что всего ужаснее, не мог даже мечтать выбраться когда-либо из долины, превратившейся для меня в глухую, непроницаемую, огромную чащу. Каждые 100 аршин представляли для меня 8 верст, каждая десятина 14.400 десятин. Помощи ждать неоткуда, потому что кто же заметит в траве такого маленького человечка; да если бы кто и проходил мимо, он не услышал бы моего голоса, голоса тише стрекотанья кузнечика. И наконец, вместо того, чтобы жаждать встречи с человеком, я боюсь ее, ибо легко могу найти смерть под его подошвами. Вот уже пятый день, как я блуждаю в Татрах, как некогда блуждал Робинзон на пустынном острове, а злополучного флакона все не могу найти. Начинаю окончательно терять надежду на спасение. Силы оставляют меня, так как я питаюсь лишь цветочными соками, а жажду утоляю росой, словно какой-то жалкий мотылек. Я похудел, я потерял, вероятно, фунтов двадцать веса. Да что я говорю? Разве вес мой можно считать на фунты? Рост мой, правда, всего в 120 раз меньше прежнего, но вес мой сократился до поразительно малой величины. До приема адского зелья Нуреддина я весил около 185 фунтов, теперь я не тяжелее мухи. Мой вес уменьшился в 1.700.000 раз против прежнего, я вешу теперь меньше одной доли. Я это точно математически вычислил, так как очевидно, что вес мой уменьшился во столько же раз, во сколько уменьшился весь объем моего тела. Я стал настолько мал, что, если бы такая судьба постигла всех обитателей Лондона, то они все вместе весили бы не больше трех обыкновенных людей. Однако, несмотря на всю неприятность своего положения, я пробую утешить себя тем, что каждая вещь, даже самая дурная, имеет свою хорошую сторону. Начать с того, что, благодаря перемене моих физических условий, не только слух мой и зрение воспринимают совершенно новые впечатления, но и отношения мои к воздуху и силе притяжения совершенно изменились. Я мог бы теперь слететь с верхушки ели вышиною в 40 футов, и не почувствовал бы при этом ни малейшего сотрясения, хотя, по сравнению с моим теперешним ростом, такая ель все равно, что дерево в 48.000 футов для обыкновенного человека. Я легок, как перышко, и падение мое совершалось бы очень медленно; малейшее движение могло бы отнести меня в сторону. Легкий, едва заметный прежде ветерок кажется мне теперь бурей, а ветер — настоящим ураганом, который способен был бы унести меня, как лоскуток бумаги, на сотни тысяч футов.
Вот уже несколько дней, как ночным приютом мне служит заброшенное гнездо земляного паука. Я совершенно случайно наткнулся на это жилище, владелец которого был на моих глазах съеден каким-то огромным насекомым. Убежище мое довольно надежное, потому что предусмотрительный хозяин плотно прикрыл все входы дверьми, сделанными из глины, как и весь домик. Глиняные двери закрываются крепкими крюками из паутины и легко открываются. В этом глиняном домике я написал несколько писем и разослал их во все стороны при помощи разных насекомых. На оставшемся листке бумаги из моей записной книжки я пишу настоящее письмо и предоставляю его на волю судеб. Таким образом, быть может, человечество узнает, какой мученической смертью погиб председатель Лондонского Клуба чудаков…»