Глава VII
ПЕРВЫЕ ШАГИ. СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ
Солнце, всходившее 2 июня 1889 г., было свидетелем моего расставания с сэром Биггсом.
Всю ночь перед тем мы провели в палатке, раскинутой горцами при входе в долину Белой Воды.
С первыми лучами солнца я сердечно простился с англичанином, выпил жидкость, и тут же, на глазах его, уменьшился, словно поезд, быстро убегающий в бесконечную даль. Несмотря на то, что я был готов ко всякого рода переменам, мне первое мгновение казалось, что я брежу; мне показалось даже, что я умираю.
Мною овладел безумный страх, тотчас сменившийся каким-то холодным равнодушием ко всему, и, наконец, измученный, я впал в глубокий сон. Картина, открывшаяся передо мной, когда я проснулся, тотчас отрезвила меня. Я очутился в совершенно другом мире, хотя и оставался на прежнем месте. Я попрощался опять, как мог, с сэром Биггсом, который голоса моего, конечно, не услышал, и исчез в чаще зелени.
Небольшая ровная горная полянка превратилась для меня в огромное пространство, полное таинственных ущелий, скал и пропастей. Я не узнавал самых простых и близких мне предметов.
Листья, например, перестали быть для меня листьями, а казались мне огромными лоскутами с шероховатой поверхностью, усеянной бесчисленными щетинками. Эти щетинки, торчавшие и на многих стеблях и даже на цветочных лепестках, были не что иное, как обыкновенные волосики, которые мы видим на поверхности многих растений. Одни отростки казались продолжением наружных клеточек листа, из других, снабженных железами с утолщенными верхушками, сочилась липкая медовидная жидкость. Ходьба по таким листьям представляла мало удовольствия: со мной могло случиться то же, что случается с мошками и жучками, которые, попав на эти липкие листья, прилипают к ним и гибнут в тщетных усилиях вытащить из жидкости свои ножки и крылышки.
Песок также перестал быть для меня песком, и каждая отдельная песчинка казалась мне шлифованным стеклянным шаром с желтоватым или красноватым оттенком.
Обоняние мое и слух на каждом шагу встречали неожиданности.
В воздухе носились незнакомые мне ароматы и звуки, поминутно заглушаемые то порывом ветра, то шумом и свистом крыльев насекомых. Я скоро успел оценить услуги, оказываемые мне биноклем, который я предусмотрительно захватил с собой. Когда мне хотелось обнять взглядом что-нибудь крупное и близкое ко мне, я брал бинокль обратным концом, и предметы представлялись мне в уменьшенном виде. Желая приблизить к себе предмет, я пользовался биноклем так, как им обыкновенно пользуются.
Освоившись немного со своим положением и убедившись, что драгоценный флакон с остатком эликсира лежит на своем месте, у меня за поясом, я решил, не теряя дорогого времени, прежде всего осмотреть окрестность. С этой целью я вскарабкался на большой раскидистый тысячелистник и через несколько минут добрался до самой верхушки его. С этого наблюдательного пункта местность показалась мне очаровательной.
Огромные, как скалы, камни, обросшие разноцветными мхами, заслонили от меня синеву рисовавшихся вдали настоящих гор, а местами группы роскошных папоротников и других трав вставали предо мной высокими стенами, за которыми глаз тщетно искал более широких горизонтов.
Бесконечное обилие фантастических образов прямо просилось на полотно художника.
Долго сидел я в глубоком раздумье, не в состоянии оторвать глаз от окружавшей меня панорамы, и только взгляд, брошенный на запад, отрезвил меня: там виднелись флаги и неясная тень человеческой фигуры. Это был сэр Биггс, неподвижно смотревший на поляну, пестрым ковром раскинувшуюся у его ног.
Пока я рассматривал в бинокль огромный, как месяц, глаз сэра Биггса, подул легкий ветерок, все море зелени сильно заколыхалось, и я во мгновение ока слетел вниз и очутился на земле. В довершение испуга я чуть было не лишился своего бинокля: какой-то негодный муравей принял его за соломинку и быстро потащил в свой муравейник. Я едва догнал похитителя и отнял свою собственность.
Ну, подумал я, надо быть настороже. Здесь, как и между людьми, можно быть обокраденным. И кто бы поверил, что муравей, образец трудолюбия, может быть в то же время вором. Хорошо еще, что мой бинокль утащил муравей, а не какое-либо крылатое насекомое: тогда мне навсегда пришлось бы проститься с ним.
Отдыхая от своего невольного воздушного полета, я заметил, что я в лесу не один. Мимо меня важно прошел один муравей, затем другой, третий, четвертый, и целая вереница, и все в одну сторону. Каждый нес в челюстях какую-нибудь ношу: кто ножку жучка, кто кусок древесной смолы, перышко, песчинку и т. п. Все они спокойно проходили мимо меня с полным сознанием своего муравьиного достоинства. Гнездо их, очевидно, находилось где-то вблизи. Вскоре я заметил, что с другой стороны подходит несколько муравьев другой породы, гораздо больше и страшнее первых. Они, повидимому, еще издали почуяли мое присутствие и, быстро жестикулируя, приблизились и окружили меня. Но едва я успел подумать, чем это кончится, как они о чем-то потолковали меж собой и, придя к общему соглашению, быстро рассыпались во все стороны, не причинив мне ни малейшего вреда. Очевидно, их привлекло ко мне одно любопытство и, убедившись, что я не из «подозрительных», они оставили меня в покое. Бедняжки! Если бы они знали, сколько сестер и братьев их я передушил за время своих энтомологических исследований, они, вероятно, иначе обошлись бы со мною. И при одной мысли о той каре, которая могла бы постигнуть меня, дрожь пробежала по всему моему телу. Дело в том, что, кроме твердых челюстей, муравьи обладают наступательным и оборонительным орудием в виде летучей жидкости, которую они обильно выделяют из себя. Это так называемая муравьиная кислота. Для обыкновенных людей она совершенно безвредна и в худшем случае оставляет на коже легкое воспаление. Но для такого крошечного, слабенького человечка, каким я был теперь, она была очень опасна. Все крохотные создания, обрызганные этой жидкостью, обыкновенно умирают в тяжких мучениях.