Наконец, когда настанет время вылупливания муравьев из коконов, в муравейниках поднимается такая возня и суета, что хоть вон беги. Каждую минуту является на свет новый гражданин. Муравьи в восторге. Они бегают, толкают друг друга своими рожками, делятся новостями и, стоя над коконом, как будто стараются угадать, кто из него вылупится: самец, самочка или работник.
К каждому кокончику прицепляются три-четыре муравья-няни и осторожно разрывают шелковистую ткань в том месте, где находится голова муравья: молодое насекомое настолько бессильно, что без чужой помощи не может освободиться из своей мягкой скорлупки.
Вынув из кокона маленького пленника, который все еще как будто обмотан пеленками, няни так же бережно освобождают каждый член новорожденного в отдельности и, если это самчик или самочка, расправляют их крылышки и кормят их сластями.
Вначале маленькие муравьи еще совсем глупенькие, не знают, как двинуться с места, что делать своими ножками и крылышками. Няни не отступают от них ни на шаг в течение нескольких дней, показывают им весь муравейник, все комнатки и галереи, водят их по всем этажам.
Когда муравейчик окрепнет и ознакомится с своим гнездом, его выводят на свет Божий, показывают ему разные травки и скот, то есть травяных вшей, дающих сладкое молочко, учат его доить этих коровок, таскать щепочки и т. п. Если муравейчик не работник, а самец или самка, его не учат работать. За ним только ухаживают, кормят его, защищают от нападений и ведут на верхушку растений, где они могут показать силу своих крылышек. Крылатые муравьи оглядываются во все стороны, свет кажется им очень красивым, они смело распростирают свои крылышки и взлетают на воздух. Им весело; они кружатся в бешеной пляске, играют, поднимаются все выше и выше. Но счастье их непродолжительно. Скоро бедные самцы утомляются от этого летания и, обессиленные, падают на землю, где или умирают, или становятся добычей птиц, а самочки начинают класть яички — иногда в свое старое гнездо, а иногда в новое, которое они сами устраивают и где у них еще нет муравьев-работников и все работы на первое время приходится справлять одним. В это время они добровольно обрывают себе крылья, как ненужную вещь, только мешающую им при домашних занятиях и при воспитании детей.
Глава VIII
ЧУДЕСНЫЕ ПРЕВРАЩЕНИЯ. ХИЩНЫЕ ОСЫ
Я долго еще мог бы писать о нравах и обычаях муравьев, но, верный своему обещанию, не прибавлю о них больше ни слова. Когда-нибудь при личном свидании, если у тебя явится охота слушать меня, я буду тебе рассказывать о них с раннего утра до поздней ночи. Теперь же возвращаюсь к описанию своих дальнейших приключений и начну с того, как я искал приюта на приближавшуюся ночь. Всего удобнее мне было устроиться на каком-нибудь возвышенном открытом месте, с которого я мог бы осматривать местность и каким-нибудь путем дать знать лорду Пуцкинсу о своем приближении.
Для этой последней цели я запасся легкими шелковыми флагами с белыми звездами, нарисованными светящейся ночью краскою. Вскоре я нашел себе подходящее место. Это был небольшой холмик, покрытый скудной растительностью. Единственным значительным растением была вероника, или так называемая дубровка. Холмик футов на десять подымался над поляной. Для меня эти десять футов были все равно что 1200, и я более получаса карабкался по рыхлому скату. Взобрался я, однако, на вершину без большого утомления, так как, благодаря трудностям, которые мне раньше приходилось преодолевать, я стал значительно крепче; к тому же развернувшийся передо мною чудный вид на долину не дал мне и подумать о какой-либо усталости. Наглядевшись вдоволь, я воткнул флаг в лист вероники, затем отыскал себе приют на ночь в пустой раковинке улитки и, обезопасив ее всячески от росы, отдался наблюдениям. Предметом моих наблюдений на этот раз была вероника, представлявшая собою огромное пастбище. Я не шучу, — именно пастбище. Существа, пасшиеся на нем, не были ни четвероногими, ни рогатыми, но аппетитом своим превосходили и тех и других.
Эти обжорливые чудовища, казавшиеся мне длиной чуть ли не в десять футов, были не что иное, как черные с белыми крапинками гусеницы бабочки-шашечницы.
Я немало ловил этих мотыльков, еще будучи мальчиком, и тотчас узнал их гусениц. Впрочем, если бы у меня и было какое-либо сомнение, то его тотчас рассеяло бы растение, на котором они паслись. Известно, что гусеницы шашечницы любят лишь листья вероники, подорожника и иван-да-марьи. Я с любопытством наблюдал этих обжор. Они, казалось, на то только и созданы были, чтобы есть, есть и есть без конца. Широкие их челюсти работали без перерыва, и листья уходили в их рты, словно в бездонные ямы. Трудно представить себе более обжорливых существ, и нет таких горьких, кислых, ядовитых растений, которыми бы они побрезговали. Высчитано, что гусеница в состоянии в течение одного месяца сесть в 600.000 раз больше того, сколько она первоначально весила. Я долго не мог оторвать глаз от этих жевательных машин. Мне вспомнилась бабочка, которая выходит из гусеницы, легкая, грациозная бабочка, довольствующаяся несколькими капельками цветочного сока и не подозревающая даже, какой грубой пищей она когда-то питалась. Бедная бабочка, она, вероятно, оскорбилась бы одним намеком на свои прежние грубые вкусы, так же, как и намеком на родство свое с неизящной гусеницей. А между тем, несомненно, что гусеница — это молодая бабочка, а бабочка — старая гусеница. Из своих шестнадцати некрасивых ножек неуклюжая гусеница вскоре теряет десять, а оставшиеся принимают стройные, красивые формы. Челюсти переходят в изящную трубочку, свернутую, как часовая пружина и служащую для высасывания сока из цветов, а огромный желудок, заполняющий собою почти всю внутренность гусеницы, делается маленьким, едва заметным органом в аристократической бабочке. Из тысячи мускулов не остается ни одного, — их заменяют совершенно другие и иначе сгруппированные.