Эта слабость к любимому предмету давала себя знать не только мне, но и всем знакомым. Буквально ни о чем другом дядюшка мой не умеет разговаривать, как только о насекомых. А как чудесно и с каким жаром говорил он!.. Если бы энтомология (наука о насекомых) была религией, он, наверно, занял бы место в первых рядах ее священнослужителей.
Мой дядя состоит доктором Краковского университета и доктором «honoris causa» (почетным) университетов Оксфордского, Гейдельбергского и Иенского.
Он деятельный член всех зоологических и энтомологических обществ, а вместе с тем корреспондент множества специальных изданий. Он обнародовал по своей специальности несколько обширных исследований. Из них одно — о ктырях, написанное еще в молодости, — доставило ему европейскую известность, но вместе с тем так повредило ему в жизни, что наш ученый с тех пор с величайшим отвращением смотрит на этих плотоядных мух и просит приятелей не присылать их ему.
Причина подобной неприязни редко кому известна, ибо доктор никогда не затрагивает этого щекотливого предмета; но я знаю его тайну и поделюсь ею с вами.
Но прежде, для того, чтобы вы могли ближе познакомиться с моим дядей, я сведу вас в его кабинет.
Это — большая комната, наполненная книгами и коллекциями. Стены завешены рисунками, столь же красноречивыми для дяди, сколько непонятными для нас.
У стен — несколько шкафов; посреди комнаты большой письменный стол, заваленный книгами и бумагами, рядом маленький столик с микроскопом, вот и все, — остальное убранство не заслуживает никакого внимания.
Этот скромный и тихий уголок заменяет моему дяде целый свет. Здесь он окружен многочисленным обществом своих товарищей, размещенных по шкафам, и не чувствует одиночества. Тут все вокруг хорошие знакомые, с которыми он рассуждает, когда хочет, а они, терпеливые и покорные, дают ему во всякое время дня и ночи свои ответы на его научные запросы. Через стекло библиотечных шкафов виднеются пестрые ряды книг, больших и маленьких, тонких и толстых, новых и старых, красивых и невзрачных.
Они, точно люди, различаются и по внутренним достоинствам и по наружному виду. Один том свеженький, точно модный франт; другой, в полинялой обложке, как будто стыдится стоять рядом с важным барином. Есть и совсем жалкие книжки, с ободранными корешками, рваными страницами и массой заметок на полях. Они очень неприглядны, но с этими ободранцами мой дядя на самой короткой ноге, и они, в своем потертом, изношенном одеянии, милее и дороже ему других, более красивых и изящных. С этими последними он обращается бережно, церемонно, а с первыми совсем запросто, как с добрыми друзьями и приятелями.
Кроме книжных шкафов, в кабинете стоит шкаф, представляющий собою настоящий энтомологический музей, или, если хотите, кладбище. Шкаф этот вмещает свыше 20.000 насекомых, пойманных, умерщвленных и расправленных собственной рукою доктора.
Двадцать тысяч экземпляров! Сколько труда и времени потребовало одно собирание такой массы насекомых! Но поймать, умертвить и приобщить к коллекции — все это еще пустяк в сравнении с трудностью определения пойманного насекомого. Доктор Мухоловкин, принимая в свою коллекцию нового гостя, желает во что бы то ни стало узнать его имя и прозвище; но, так как бедные козявки являются без визитных карточек, то добиться этого довольно трудно. Впрочем, наш ученый человек проницателен: по очереди кладет он каждого или каждую под лупу, а иногда и под микроскоп, рассматривает самым тщательным образом, прибегает к помощи родословных книг, которыми полна его библиотека, и после кропотливой работы, продолжающейся иногда несколько часов, отыскивает, наконец, имя гостя. А чтобы впоследствии не забыть этого имени, дядя записывает его на билетике и накалывает этот последний на ту же булавку, на которую уже насажен новый жилец его музея.
Определенные таким образом гости, среди которых попадается немало важных особ из мира насекомых, понятно, кажутся моему дяде милее и дороже, чем те, с которыми он еще не успел вполне ознакомиться.
Последних тоже порядочная масса в докторском музее: это все не так давно пойманные экземпляры, с которыми наш зоолог не имел еще времени завязать более близкое знакомство. Они помещаются в особых коробках, без всякого порядка, без внимания к их достоинству или происхождению. В этом временном приюте они терпеливо ожидают особого суда над собой, после которого каждый из покойников переносится из общей гробницы в тот или другой фамильный склеп, где и остается навсегда.
Иногда, хотя и очень редко, случается, что определяемый экземпляр не соответствует по приметам ни одному описанию. Настойчивость моего дяди в розысках доходит тогда до ужасающих размеров, он с увлечением и неутомимым усердием просматривает все списки и записи насекомых; но если, несмотря на все старания, труды его не увенчиваются успехом, — дядя приходит к убеждению, что у этого насекомого еще нет метрического свидетельства. Тогда черты почтенного ученого озаряются каким-то особенным блеском; вся его фигура принимает торжественный вид: он чувствует, что ему на долю выпала честь сделаться крестным отцом нового рода. Дни, увенчавшиеся такими результатами, принадлежат к счастливейшим в жизни каждого натуралиста. Одна мысль, что он имеет право назвать каким ему угодно именем новорожденное для науки существо, в состоянии отогнать сон от самых утомленных глаз. Если же прибавить то обстоятельство, что, как крестный отец, ученый может в новом прозвище насекомого увековечить свое собственное имя, то нечего удивляться той горячности, с которой разыскиваются для науки все новые, неизвестные дотоле виды.