Единственным путеводителем к месту пожарища служила мне небольшая пихта, которую я еще накануне заметил в той стороне, где показалось пламя.
Я желал иметь в ту минуту крылья птицы, чтобы в одну секунду перелететь расстояние, отделявшее меня от англичанина; пройти же это расстояние пешком было далеко не легким делом: то меня останавливал разлившийся после дождя ручеек, то холмик, то трясина. Наконец, после долгих усилий я добрался до места, густо заросшего мхами, и по зеленым головкам мхов, словно по мосту, вскоре дошел до возвышения, с которого передо мною развернулась удивительная картина.
Слева подымалась длинная гранитная стена, словно обелиск, опрокинутый рукой великана. Обелиск представлял сильно наклоненную вперед стену, под которой было сухо и тенисто; дождь и зной солнечных лучей не проникали сюда. В тени этой стены, сверху донизу покрытой мохом, росли всевозможные травы и красивые папоротники.
Все пространство с правой стороны представляло гладкую равнину, лишенную всякой растительности и поразившую меня своим мрачным серовато-черным колоритом. Я не успел еще хорошенько к ней присмотреться, как вдруг взгляд мой упал на несколько распростертых безжизненных мух.
Немного поодаль я заметил трупы разных ночных насекомых. Все они как-то странно скорчились; в некоторых еще как будто замечались признаки жизни.
Мне хотелось скорей уйти от этого неприятного зрелища, и я пошел дальше, стараясь обходить трупы. Но с каждым шагом я встречал их все больше и больше. Через несколько минут я был под гранитной стеной. Кровь застыла у меня в жилах. Земля и мхи были буквально покрыты слоем догорающих комаров, мошек, ночных бабочек и жучков. Листья папоротника были засыпаны массой мертвых или умирающих насекомых.
Наполовину сгоревшие растения, поникшие стебли и скорчившиеся листья ясно говорили о том, что здесь грозными стопами прошел огонь. Я понял, что это место вчерашнего пожара. Размеры катастрофы изумили меня. Я не мог обнять глазом всего пространства, пострадавшего от огня. Такой пожар мог быть только делом человеческих рук, и руки эти были, несомненно, руки лорда Пуцкинса.
Шагах в ста от места, где я стоял, я увидел муравейник, в котором происходило, по-видимому, большое волнение. Муравьи поминутно выносили наружу мертвых муравьев и относили их как можно дальше в сторону, других же, которые еще шевелились, они уносили в свое подземелье. У меня сердце сжалось от боли и жалости.
Вчера еще здесь кипела жизнь, все эти неподвижные тельца были полны сил и желаний, и вдруг явился какой-то человек, маленькое, самолюбивое, жестокое существо, и все истребил и уничтожил.
«Какое это проклятье тяготеет над человеком, — думал я с горечью, — что каждый шаг его отмечается несчастьем других!»
В сердце моем подымалось злобное чувство по отношению к лорду Пуцкинсу. «Какой же это, должно быть, жесткий, бессердечный человек, — думал я, — раз у него хватило решимости погубить тысячи невинных созданий ради собственного спасения! Как мог он предать таким страшным мукам живые существа для того лишь, чтобы светом живых факелов дать знать о своем жалком существовании!»
Я еще оправдал бы отчасти его действия, если бы он был человеком обыкновенного роста, невольно питающим презрение ко всей этой еле заметной мелюзге. Но ведь он сам такой же маленький; ведь он видел, что поджигает не какой-то кусочек земли, а целую заросль, населенную существами, равными ему по величине. Я не мог равнодушно подумать о том, что с опасностью собственной жизни шел спасать этого эгоиста, который сжигает тысячи животных и забавляется ужасным видом их агонии!
А я-то, наивный, полагал, что подаю руку помощи порядочному человеку!
Сердце мое кипело гневом. Где же он, низкий злодей? О, увидеть бы мне его только! Я скажу ему, что я презираю его, и затем уйду, а его оставлю на съедение зверям!
Я обошел кругом скалу, звал, кричал во все горло, но безуспешно; очевидно, злодей погиб вместе со своими жертвами. Предположение это опять заронило в мою душу искру жалости к лорду Пуцкинсу. Уж не умирает ли он где-нибудь вблизи? Все же он человек, и, как человек, заслуживает сострадания и, в случае смерти, приличного погребения.
Я с удвоенным усердием продолжал поиски и, наконец, шагах в тридцати, под широким листом увидел согбенную человеческую фигуру. Она сидела на прозрачной песчинке кварца, облокотившись локтями на колени и закрыв лицо руками, и, казалось, не то спала, не то думала какую-то глубокую думу. На этом крошечном человечке была надета флотская куртка цвета морской воды с крупными красными клетками и светло-желтые с зелеными полосами брюки. Около него лежал свернутый и завязанный в ремни зеленый клетчатый плед. Голову его покрывала светлая шляпа, обвитая белым вуалем, ниспадавшим на его затылок и плечи. Этот чисто английский костюм убедил меня, что я вижу перед собою лорда Пуцкинса.