— Покорно благодарю! Я предпочитаю спать под открытым небом, чем заводить знакомство с этой особой.
— Но ведь это самое невинное создание! Уховертка никогда не нападает, питается растениями и гнилью.
— И залезает спящим в уши и делает несчастных людей навеки глухими, окончил лорд.
— Полноте, можно ли верить подобным басням! Если когда-либо и случилось, что уховертка влезла спящему в уши, то, поверьте, она сделала это нечаянно, без всякого злого умысла. Это ночное насекомое, днем же она прячется под камнями, листьями, в разных темных углах. Изгнанная из своего убежища, уховертка может спрятаться и в человеческом ухе так же, как она сейчас спряталась в нашем дворце; но делает это она без всякого дурного намерения. Это очень милые создания и могут служить примером материнской любви: они не только сидят на яйцах и высиживают своих детей, но и всюду водят их за собой и при малейшей опасности закрывают и защищают их собственным телом. Молодые уховертки отличаются от взрослых лишь размерами и отсутствием крыльев. Пойдемте в комнату, и вы убедитесь в моих словах.
— Нет, вы уж идите одни, милый доктор, и выпроводите дорогих гостей, а я побуду здесь, на свежем воздухе.
Пришлось пойти одному. Подняв с земли ножку какого-то комара, я смело вошел в дом. Сначала уховертка не обращала на меня ни малейшего внимания; но, когда я пихнул ее импровизированной дубинкой, она обнаружила некоторое беспокойство и попробовала было застращать меня своими клещами. Тогда я зажег медуницу, и в ту же минуту испуганная светом гостья быстро скользнула в дверь, а за нею и все ее дети. Таким образом мы избавились от непрошеных гостей, и я весь вечер допекал лорда насмешками над его храбростью.
— Знаете, дорогой лорд, — говорил я (а англичанин делал вид, что не слышит), — я видел клопа, который был куда храбрее вас. Когда я еще был великаном, я заметил один раз на ветке березы семейство клопов-щитников, состоявшее из матери и тридцати маленьких клопиков. Мать с большим достоинством двигалась по месту, клопики же не отходили от нее ни на шаг и подражали каждому ее движению. Я ткнул карандашом одного клопика и с любопытством ждал, что из этого выйдет. Мать, не теряя присутствия духа, тотчас же подбежала к детям, закрыла их всех своим плоским телом и забавно замахала крыльями, думая меня этим напугать. Бедное создание не подумаю даже о разнице наших сил и скорей дало бы убить себя, нежели решилось оставить своих детей в минуту опасности. Таких же любящих матерей мы видим и среди пауков.
— Ну-ну, доктор, не увлекайтесь! В смелости пауков никто не сомневается; дикость им так же врождена, как тиграм и ястребам, и если они защищают своих детей, то по тем же побуждениям, по которым собака огрызается, когда у нее хотят отнять кость.
— Вовсе нет! Вы так привыкли с именем паука соединять представление о жестокости, что вам кажется даже смешным предположить в нем добрые чувства. А между тем, эти поедающие друг друга создания обладают любящим сердцем и способны на великие жертвы.
— Конечно, конечно! Я помню, вы мне рассказывали трогательную сценку над ручейком, свидетелем которой вы недавно были, — процедил сквозь зубы англичанин и положил ноги на камень, заменяющий нам стол.
— Это ничего не значит, — ответил я. К манере лорда иронизировать я успел уже привыкнуть так же, как и к его манере класть ноги на стол в минуты хорошего настроения. — Самки пауков, несмотря на дурные инстинкты, такие же заботливые матери, как и самки уховерток и клопов. В этом нетрудно убедиться. Самки многих бродячих пауков, когда наступает время класть яйца, носят при себе небольшие сумочки величиною с горошину. В этих шелковистых сумочках они сохраняют свои яички. Ни один скряга не печется так о своих сокровищах, как паучихи о своих сумочках. Они всюду носят их с собой, и если враг, напав на несчастную мать, отнимает у нее сумочку, она, несмотря на опасность, какой подвергается, бежит за ним, бросается на драгоценный мешочек, сжимает его в своих челюстях, рвет к себе, пока у нее хватает сил, и в конце концов или спасает мешочек, или гибнет в неравной борьбе. Надо видеть ее радость, когда ей удается отвоевать свою драгоценность, или отчаяние, когда потеря невозвратна. Жизнь утрачивает тогда для нее всякий интерес; она апатично шатается среди растений и без борьбы отдается в руки врага.
— Черт возьми! да на эту тему можно целый роман написать! — сказал лорд, снимая со стола ноги. — Если бы не отталкивающая внешность пауков, я готов бы завтра же проверить вас своими собственными наблюдениями.
— Очень жаль, если мне не удастся быть свидетелем ваших наблюдений. Могу вам сообщить еще, что материнская любовь пауков не ограничивается одной заботливостью о драгоценном мешочке с яичками. Как только паучки вылупятся из яичек, прозорливая мать пробуравливает маленькое отверстие в шелковистой оболочке, и маленькие, как маковые зерна, паучки густой толпою вылезают из темницы. Забавно видеть, как эти шаловливые, полные жизни создания ползают по спине и голове своей матери, гордой и довольной своим многочисленным потомством. Она заботится о них до первого их линяния. Только тогда она считает воспитание детей законченным и безбоязненно пускает их в свет. Пока дети при ней, она придерживается оригинальной тактики: почуяв опасность, она вместо того, чтобы звать их в себе, как это делают клопы или уховертки, дает сигнал бегства, и вся толпа в одно мгновение рассеивается во все стороны; лишь только опасность минует, паучки по вновь данному сигналу опять собираются и уже не отходят от матери до новой опасности.