Долго и горячо распространялся дядя о пользе и о значении своей любимой науки, а также о прелестях разных бабочек, жуков, оводов и тому подобных крылатых созданий.
Его красноречие положительно убаюкивало меня.
Под мерные звуки его речей, словно под журчание горного ручейка, мечты мои уносились куда-то далеко… Мысли стали путаться, исчез из глаз кабинет ученого, пропали мухи, знакомые и неизвестные, пропал наконец весь мир… Вдруг я встрепенулся. Над самым ухом моим раздался громкий голос доктора Мухоловкина:
— Заснул! Покойной ночи! Сегодня я кончу обзор твоих насекомых. Я уверен, что в твоем роге изобилия найдутся еще преинтересные вещи.
С этими словами дядя повернулся к коробке, снова вынимая и разглядывая козявок.
«Мне-то до этого что?» — подумал я, стараясь возвратиться к очарованному раю мечтаний, и, чтобы не мешать дяде, я примостился, как можно удобнее, в большом кресле и уже начинал дремать, как вдруг раздалось новое восклицание, на этот раз — крик удивления перед чем-то необыкновенным.
Я взглянул на пылкого мухолова. Вся его фигура выражала теперь высшую степень изумления; дрожащей рукой держал он какую-то муху, насаженную на булавку. «Опять, верно, какой-нибудь неизвестный вид! — подумал я. — Удивительное мне счастье! Редкие экземпляры точно нарочно подвертывались под мой сачок!» Я спросил дядю, в чем дело, но ответа не получил. Дядя точно оглох и весь сосредоточился на своей мухе.
— Что это такое? что это такое? — восклицал он, поминутно переменяя положение и поворачивая муху во все стороны.
Быстрым движением схватил он муху и стал через стеклышко вглядываться в насекомое. Несколько секунд смотрел он, не отрываясь, затем вдруг выпрямился; лупа выпала из обессилевшей руки его и с шумом разбилась о паркет.
Я окаменел от удивления. Случилось, наверное, что-нибудь необычайное. Я вскочил со своего удобного места и подбежал к дяде.
— Слушай, Ваня, — сказал он вдруг, почувствовав прикосновение моей руки, — я, кажется, с ума сошел!
— Но что же такое случилось? — успокаивал я его. — Не надо так волноваться; садись, пожалуйста, и скажи мне, что тебя так расстроило? Вероятно, новый вид? Но тебе ведь это не в диковинку!
— Нет! нет! совсем не то… посмотри сюда!.. может быть, я ошибся!..
Дядя передал мне булавку и вынул из кармана платок, чтобы обтереть разгоряченное лицо.
Я взял машинально булавку и стал рассматривать муху, в то же время думая, чем бы успокоить дядю, пришедшего в такое состояние, вероятно, от чрезмерной работы.
— Ваня, у тебя ведь хорошее зрение? Заклинаю тебя, скажи правду: ты ничего не замечаешь на бедре левой ножки второй пары?
— Как же! я вижу приставшее к нему какое-то белое зернышко.
— Значит, правда! — подхватил с горячностью дядя. — Значит, и ты это видишь?
— Вижу, но что ж тут особенного?
— Как так? И ты еще спрашиваешь? Вглядись поближе и скажи, что увидишь, но скажи, как на исповеди, потому что это превышает всякую вероятность.
Теперь я начал уже серьезно побаиваться за здоровье дядюшки. Очевидно, он был не в своем уме.
«Вот они, последствия мозгового переутомления, — подумалось мне, — ох уж эта энтомология!»
Такие мысли мелькали в моей голове, пока я с беспокойством присматривался к плоской крупинке величиной в два маковых зернышка, висящей на тоненьком, как паутина, волоске. Можно было подумать, что кто-то нарочно ее так подвесил. Чтобы что-нибудь сказать, я сообщил дяде мои предположения.
— И мне так кажется, — отвечал он. — Но не замечаешь ли ты на белом фоне черточек, как будто строк? Под лупой это отлично видно… Это человеческое писание!
— Писание?.. — повторил я протяжно, и опасения мои за состояние дядиного рассудка внезапно возросли.
Лицо мое выражало, вероятно, удивление, соединенное с недоверием. Дядя заметил это и нетерпеливо сказал:
— У меня тоже глаза недурны. Черные штрихи — положительно строчки письма!
— Но откуда же письмо на такой крупинке? Чья рука способна написать его?.. — воскликнул я в отчаянии.
— Правда, правда! Я начинаю бредить…