Гримсдайк во все горло ревел "Молодушку Мэри", когда я осторожно похлопал его по плечу и извлек из-за стола.
- Чего тебе, старичок? - жизнерадостно пролаял он. - Выпить хочешь?
- Ты уверен, что прочел письмо с условиями завещания до конца? спросил я.
- Ну конечно, - обиженно фыркнул Гримсдайк. - До последней буквы. Всю эту муру насчет того, какой я замечательный врач и все такое прочее.
Я кивнул.
- Тогда ты не откажешься ещё разок перечесть последнюю строчку?
- Последнюю? А в чем дело, старичок? Подшутить, что ли, надо мной решил? - Он взял письмо. - Все чин по чину. "В знак признания Вашей преданности и Ваших выдающихся заслуг завещаю Вам десять тысяч фунтов..." Его голос предательски оборвался. Словно уже болтающийся на виселице повешенный, он, силясь выдавить последние слова, натужно проквакал: "чтобы Вы в течение полугода, по своему выбору, пожертвовали всю эту сумму достойнейшему из своих коллег, ведущему научные изыскания."
Письмо выпало из его бесчувственных пальцев на пол.
- Да, малость не повезло, Грим, - сочувственно произнес я, жестом подзывая официанта. - На твоем месте, я бы проглотил остатки хлорофилла.
Глава 13
И тем не менее завершился вечер встреч для нас с Гримсдайком как нельзя более благополучно. Уже много позже того, как мы с моим безутешным другом разбрелись по домам, Майк Келли, могучего сложения молодой человек, который в течение нескольких лет был капитаном нашей регбийной дружины, а теперь ассистировал самому Хьюберту Кэмбриджу, очутился на пустой улице в смокинге и десятипенсовиком в кармане. Обмозговав положение, он решил вернуться в Св. Суизин пешком, пройдя через Ковент-Гарден, где, как он слышал, пабы открывались уже рано утром, чтобы утолить жажду изнемогших торговцев фруктами. Увы, хмельные пары всегда оказывали дурную службу Майку Келли; вот и на сей раз после неудачной попытки купить пивка в больнице Св.Петра, которую он принял за отель "Стрэнд Палас", незадачливый хирург-регбист ухитрился перепутать здание Королевской оперы с общественным туалетом, и наряд полиции застал его как раз в тот миг, когда Келли демонстрировал свое заблуждение в открытую. На крик полицейского "Эй вы! Что вы вытворяете?" Майк Келли отмочил шуточку, показавшуюся его затуманенному сознанию верхом остроумия. Расплывшись до ушей, он весело пробормотал:
- Вы что не видите, констебль? Грибы собираю.
Майка препроводили на Боу-стрит и обвинили в пьянстве и непристойном поведении. По мере того, как в голове его прояснялось, Майку удалось припомнить весьма полезную заповедь, почерпнутую из лекций ещё в студенческие годы: если полиция считает, что вы пьяны, вы вправе пригласить для освидетельствования своего личного врача.
- С неприш-стойным поведением я ш-согласен, - пьяно пробормотал он. Что же касается п-пьянштва - об этом и речи быть не может. Бьюш-сь об приклад... то есть об заклад, что в моей крови и десятой доли процента алкоголя нет. Я требую немедленно вызвать сюда официан... то есть, моего личного врача.
- Бога ради, - охотно согласился сержант. - Нам хотя бы не придется своего врача из постели вытаскивать. А кто ваш врач?
- Мой врач, - Майк Келли втянул воздух, придавая торжественности своим словам, - Джон Харкурт Пьянчугоу, магистр Кембриджского университета, лиценциат Королевского колледжа терапевтов, член Королевского хирургического общества...
- Достаточно, достаточно... Как его найти?
- Позвоните в медицинскую резиденцию клиники Св. Суизина, высокопарно произнес Майк. - Попросите позвать младшего ассистента главного анестезиолога.
Джон Харкурт Пьянчугоу, продолжавший с друзьями вечеринку в своей комнате на верхнем этаже здания персонала, высказал крайнее негодование по поводу полицейских подозрений. Он говорил пылко и страстно, требуя немедленных извинений и строгого наказания виновных. Затем, пригрозив написать своему парламентарию, пьяно рыгнул и добавил, что немедленно выезжает на такси. В результате его вмешательства обвинение в пьянстве было предъявлено не одному, а сразу двум врачам Св. Суизина.
Это было уже чересчур даже для Св. Суизина, персонал и администрация которого всегда славились пониманием и терпеливо сносили размалеванные краской статуи, залитые пивом скамьи и женские трусики, свешивающиеся с флагштока наутро после празднования 9 ноября* (*День вступления в должность лорд-мэра Лондона). Чтобы спасти свою репутацию, руководство клиники отправило Келли с Пьянчугоу в неоплачиваемый отпуск до истечения срока их службы. Таким образом, в рядах персонала клиники образовались две бреши, заполнить которые собственные студенты могли лишь три месяца спустя, сдав экзамены. Узнав от Келли о случившемся, мы с Гримсдайком поспешили в Св. Суизин к мистеру Кэмбриджу и напомнили, что мы те самые славные молодые парни, которые так восторженно оценили накануне полученные от него знания. В итоге уже на следующий день я временно сделался его старшим ассистентом, а Гримсдайк заполучил должность Пьянчугоу.
- Надо же, я - и какой-то ассистент, - возмущался Гримсдайк. - С другой стороны, в нашем положении надо и за это быть благодарным. Где ещё сейчас работу найдешь. Хотя Майка, конечно, жалко.
Я тоже от души сочувствовал нашим бывшим коллегам, но был несказанно рад возможности снова очутиться в родных пенатах. От старых обид и разочарований не осталось и следа. Наконец-то я стал старшим ассистентом, пусть и на временной должности; как-никак мне выпала не только возможность возобновить карьеру хирурга, но и утереть нос Бингхэму.
Мой кабинет находился теперь в административном здании, высоком и мрачном строении, располагавшемся между прачечной и моргом. Прежде в нем размещалась больница уха, горла и носа, но затем, по указанию свыше, больницу закрыли как непригодную для содержания больных. Комната Майка Келли оказалась по соседству с комнатой Бингхэма. И - надо же такому случиться, что именно Бингхэм в неизменном белом халате попался мне навстречу, когда я шествовал по коридору, увешанный сумками и чемоданами.
Увидев меня, Бингхэм остановился как вкопанный. После истории с лифтом мы с ним больше не виделись. Стоя с отвисшей челюстью, бедняга не знал, что сказать. Его пухлая физиономия стала ещё более мальчишеской и прыщавой, а огромный стетоскоп, похоже, ещё вырос в размерах и теперь обвивался вокруг шеи, как боа-констриктор.