Самты Клаус, когда еще не был доктором и старшим патологоанатомом в окружной тюрьме штата Небраска, рос в довольно благополучной семье. Отец его, Клаус-старший, содержал в Форт-Бреге универсальную лавку — это что-то вроде нашего военторга, — мать его, Клаус-старшая, служила в том же форте библиотекаршей. Самты был у них единственным сыном. Не считая четырех взрослых дочерей и двух немецких овчарок, выдрессированных носить с почты газеты и обратно на почту рекламные объявления. Маленького Самты любили все члены семьи без исключения. А когда тебя любят все члены семьи, без исключения четырех взрослых незамужних сестер и двух немецких, дрессированных овчарок, жизнь твоя поневоле станет невыносимой.
Ад для бедного маленького Самты начинался с раннего утра. Сначала его поднимал по сигналу Клаус-старший. В качестве сигнала подразумевалось дудение в пионерский горн над ухом беззащитного ребенка. Потом заботливый отец кормил сынка манной кашей — заметьте, дело обычно происходило в пять утра по среднеамериканскому времени. А как вы хотели! Универсальная лавка — предприятие хлопотное, особенно при круглосуточной торговле.
Когда маленький Самты, наевшись до отвала отвратительной манки с комками, мечтал вздремнуть от отцовских забот часок-другой, его мама, Клаус-старшая начинала собираться в свою библиотеку. Но прежде тоже кормила любимого и единственного сыночка кашей, на этот раз овсяной. После мамы, само собой, просыпались четыре взрослые незамужние сестры, и бедному братику приходилось по очереди лопать кукурузные хлопья с молоком, мюсли на воде, щи из лебеды и диетический салат из одуванчиков. Хорошо хоть, две дрессированные немецкие овчарки ничего не предлагали Самты из своего ежедневного рациона «Педигрипал для собак-убийц». Зато долго и нудно вылизывали ему уши, нос и щеки, поэтому Самты приходилось тратить битый час, отмываясь от собачьих слюней.
Короче, в местную школу при гарнизоне Самты приходил от всех этих каш и щей раздутый и мрачный, словно Мерилин Мэнсон в последней стадии водянки. Но нет худа без добра. От сытного и питательного рациона маленький Самты стремительно рос. Правда, не вширь, а ввысь. Отчего уже в начальной школе его принудительно зачислили в добровольную баскетбольную команду форта. Поскольку команда состояла сплошь и рядом из представителей сословия, именуемого в звездно-полосатой стране афроамериканским, то Самты устроили «темную» в раздевалке в первый же день. Развлечение понравилось, и дальше Самты колотили с завидной регулярностью на каждой тренировке: одним словом, это стало в команде доброй традицией. И даже счастливой приметой. Перед всякой ответственной встречей Самты лупили не только игроки, запасные и основные, но и тренер с помощником. При этом плевали троекратно через плечо и приговаривали: «На счастье!». Однако не уточняли на чье именно.
Так Самты вырос не то, чтобы расистом, но явно недолюбливал всех тех, у кого определение этнической принадлежности начиналась с приставки «афро». Надо заметить, что со временем плохую привычку колотить единственного в форте белого баскетболиста переняли и ребята других цветов кожи, просто из зависти к его популярности и успеху. Поэтому к окончанию школы Самты возненавидел всех людей в целом, без исключения. Даже собственных папу, маму и четырех незамужних взрослых сестер. Более-менее сносно он относился лишь к двум немецким овчаркам, которых удачно выдрессировал регулярно гадить тренеру на порог дома.
Приблизительно в тот же период у Самты в мозгу, уже начавшему приближаться к необыкновенному и ненормальному уровню, зародилась гениальная, спасительная идея. А не прикинуться ли ему хромым? Преимущества не замедлили сказаться. Баскетбольной команде вместе с тренером и помощником пришлось отказаться от его услуг. Когда же игроки, в очередной раз следуя примете, попытались поколотить Самты, шиш у них что вышло. Деревянный литой костыль, на заре ранней юности заменявший Самты железную суковатую палку, оказался весьма убедительным возражением. Так Самты дохромал от окончания школьных счастливых лет до первого высшего образования.