— На вас. Коли у вашего папы нет других детей женского пола. А то может выйти путаница.
— Нет. Никаких других детей у моего папы нету. Он говорит, что ему и меня одной много! — и Дулечка задала второй глупый вопрос: — Значит, вы на мне жениться будете?
— На вас, — без малейшего раздражения подтвердил прапорщик Проша. — Коли вы согласны и у вашего папы нет других детей женского пола.
— Нет, никого у него нет, кроме меня и ручного скунса, которого ему подбросил Вонючка. Так значит, вы на мне…
Договорить Дулечка не успела. Потому что, к этому времени остальные лица, присутствовавшие на бережку у причала, уже вышли из ступора и могли вмешаться в ситуацию. Спрашиваете, почему вдруг бравые мужчины и одна мисс Авас вообще в него впадали (в ступор, имеется в виду)? Отвечаю. Во-первых, акулы — зрелище не для слабонервных, даже с закрытыми глазами. Во-вторых, появление прапорщика Проши тоже событие не каждый день случающееся. А в-третьих, один диалог Дулечки и ее обожателя вполне бы свел с ума кого угодно.
Поэтому, доктор Клаус, как только маленько очухался, так тут же поднял вверх свою железную суковатую палку и произнес нараспев:
— Благословляю вас, дети мои! Будьте счастливы! И перестаньте нести чушь, уши вянут!
— А вы кто такой? — недоуменно уставился на него прапорщик Проша, лишь сейчас обнаружив, что на берегу кроме него и Дулечки есть еще и другие люди.
— Командир диверсионной разведгруппы, стало быть, по должности я главнее вас. И от имени отца этой прекрасной девушки разрешаю вам вступить в брак, а также плодиться и размножаться! — провозгласил Самты, потрясая палкой.
Надо сказать, что доктор Клаус, еще на ранней стадии проживания в поселке в качестве военнопленного, разобрался своим ненормальным умом, что там к чему. И поэтому хорошо представлял себе, какое счастье будет для ПД, если ему удастся сплавить свое единственное дитя женского пола куда подальше и хоть кому-нибудь. А Самты за усердие в этом деле вдруг и простится несанкционированное торпедирование гарпуном станции «Вылупленные зенки». И часть от обещанной серьезной прибыли может тоже стать побольше.
— Что же вы стоите, как неродные? — подбадривающее закричал террорист Сэнд Муд. — Целуйтесь поскорее. И дело с концом!
Влюбленные, не мешкая, последовали его совету. И на прорезиненном водолазном костюме с прапорщицкими погонами повисло бирюзовое с золотой строчкой платье, шитое блестками. Затем раздались звуки, напоминающие энергичную прочистку вантусом засорившейся раковины.
Когда нежности влюбленной пары были исчерпаны, как и терпение окружающих, прапорщик Проша, довольно распушив усы, спросил, адресуясь к бывшему смотрителю:
— Не вы ли будете некий Муд из интендантской службы подсекции ирландских террористов?
— Он самый! — несколько обескуражено ответил бравый парень Сэнд. — А вы откуда знаете?
— Ваше фото нам передали на борт по метеорологическому самописцу. Вас ищет ваша невеста! И скоро она будет здесь. Приплывет денька через два на торпедном катере «Могильная лопата». Так что, тоже примите поздравления! — бодро сказал Муду прапорщик Проша, думая в простоте душевной, что сообщает хорошую новость.
На самом деле, слово «хорошо» было так же далеко от истинного положения дел и самого нынешнего положения бывшего станционного смотрителя, как королевство Лесото от вступления в Евросоюз.
Крохотное-прекрохотное отступление в сторону, дабы пояснить, почему Сэнд Муд не обрадовался услышанному известию.
А все дело заключалось в том, что Сэнд Муд не был настоящим ирландским террористом. Нет, он взаправду родился в Ирландии, в мирной ее части — в городе Дублине, в семье мелкого фабриканта цветочных горшков и садовых леек, Бурдюкоса Муда, иммигрировавшего на чудный зеленый остров из солнечной Одессы. Так что, по сути, и по родословной, Сэнд даже не был потомственным ирландцем, и вообще никаким ирландцем не был (он был внуком греческого пиндоса и правнуком еврейского раввина). Зато Сэнд с детских лет слыл одновременно лентяем и сообразительным малым. Поэтому в школе он учился плохо, но всегда получал на экзаменах высокие оценки. Первое происходило потому, что ему было неохота морочить себе голову умными книжками. А второе — оттого, что каждый «ботаник» в его классе считал, что уж лучше дать списать младшему Муду, чем схлопотать от него же цветочным горшком по голове.
Когда пришла пора Сэнду получать аттестат и выбирать полезное жизненное поприще, будущий бывший станционный смотритель призадумался. Учиться дальше — так горшков не напасешься. Помогать папаше Бурдюкосу на фабрике: так это же вставать в пять утра, ложиться в полночь, и весь день пререкаться с союзом гончарных рабочих, санитарной инспекцией, пожарным надзором и Ассоциацией «Свободных художников по керамике». А в результате через двадцать лет: язва желудка, ворчливая жена, хулиганистые детки, куча долгов и вышедшая из моды модель «фольксвагена-минивэна». Нет уж. Хренушки. Подумал тогда про себя Сэнд и решил податься в люди. То есть найти такое занятие по душе, чтобы не требовалось вставать раньше полудня, а то и до обеда. И чтоб обед можно было съесть в шикарном ресторане, а не готовить, ругаясь распоследним словом, на общей кухне. И чтоб скопить, причем быстро, на новенький «ягуар», а еще лучше «порше». И чтобы красивые девушки кругом, и ночные клубы, и поездки в Монте-Карло. В общем, Сэнд всерьез задумался, а не податься ли ему в террористы?