Он проснулся в бедном заброшенном районе, где многоквартирные дома, явно построенные по государственной программе, выстроились поблизости от сто первой автострады, ведущей на юг к Лос-Анджелесу. Но они поехали еще дальше, по шоссе, которое теперь стало двухполосным, и прибыли в последний оплот того, что когда-то тут господствовало, задолго до пришествия хиппи или яппи, восставших из их пепла. Оно возникло в виде одичавшей рощицы авокадо, ее остатки смешались с цитрусовыми деревьями, некогда высаженными ровными рядами, но давно уже росшими как попало, а в центре находились руины старого викторианского здания, наполовину терявшиеся среди кустарника, сорняков и запущенных деревьев.
Старик свернул на примыкающую к шоссе и ведущую к дому грунтовую дорогу, отмеченную двумя большими камнями, каждый из которых, по-видимому, когда-то служил коновязью, потому что в них были вделаны железные кольца, и припарковался на обочине в грязи. Один из камней кто-то расписал красным, белым и голубым цветом, а сверху с помощью баллончика нарисовал черный старомодный символ мира. Напротив располагался транспарант, гласивший, что большая часть земель вокруг недавно продана и теперь предназначается под застройку, отчего Шанс сразу представил кучу торговых центров и технопарков.
– Очень плохо, – сказал он, имея в виду объявление и то, что оно сулил.
Карл осмотрелся:
– Мой отец тут когда-то на уборке урожая трудился. Единственная работа, которую он сумел тогда найти. Бросил ее, когда я был подростком. Семья уехала из Миссури, осела в Орегоне. Папа стал собирать фрукты, так и ехал вслед за урожаем, пока мы не оказались в Сан-Франциско.
– Занятно.
– Да уж, – сказал Карл. Он, казалось, разглядывает маленькую птичку с оранжевой шейкой, суетящуюся на верхушке умирающего дерева. – Он не слишком меня любил.
Шанс счел, что старик все еще говорит о своем отце, и ответил:
– Подозреваю, и мой тоже, скорее всего.
Антиквар проводил улетающую птичку взглядом.
– Вы же доктор. Вроде бы должны быть из хороших парней.
– Ну, меня порой заносило.
Карл кивнул и опустил стекло со своей стороны; их безумный побег из города, по-видимому, привел лишь сюда, к воспоминаниям о родительских разочарованиях на буколическом юге.
– Ну так… – сказал Шанс, но старик стал внезапно нем, как камень, и не осталось ничего, кроме жужжания насекомых да слабого запаха апельсиновых деревьев и шалфея в сухом неподвижном воздухе. Шанс попробовал еще раз: – Ну так…
– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал ему Карл, – но ничего больше мы сделать не сможем. Если он тут, то все поймет. И либо придет, либо нет.
– И сколько времени мы будем ждать? – спросил Шанс. Он обнаружил, что присоединился к старику и тоже смотрит в сторону деревьев.
– А вот это самое сложное.
На самом деле прошло, вероятно, не более пяти минут, прежде чем из травы, будто россыпь картечи, взметнулось к небу несколько перепелов, и большой человек двинулся навстречу машине из густых зарослей – оттуда, где старый дом возвышался среди деревьев; громила шел вниз вдоль дороги, одетый так же, как в первую встречу с Шансом, в военную армейскую куртку поверх черной футболки, штаны-карго и армейские ботинки, шнурки которых мотались в пыли из стороны в сторону, и подошел к машине со сторону доктора, и пожелал узнать, как дела. Спросил об этом так, словно с момента их последней встречи не случилось ничего примечательного.
Шанс вдруг понял, что появление Ди растрогало его сильнее, чем он мог вообразить.
– Наверно, следует спросить, как твои дела.
На лице здоровяка виднелось грязное пятно. В манжеты штанов набилась листва, за шнурки цеплялись веточки.
– Со мной все хорошо, – сказал Ди.
Тем они и ограничились, и Шанс с Карлом вышли из машины, и Ди увел их обратно под деревья, откуда Шанс в деталях разглядел громадный викторианский дом, какие строили переселенцы с восточного берега, едва появившись на западе, куда они бежали от разнообразных и всевозможных историй своего прошлого, чтобы растить апельсины и авокадо, миндаль и грецкие орехи. Особняк обрушился в тяжелые времена вместе со своими многочисленными дверьми и окнами, забитыми фанерой, и целой секцией крыши, но даже перед лицом таких напастей сохранял какое-то упрямое достоинство. Это говорит кое-что о людях, которые его выстроили, подумал Шанс, и ему немедленно вспомнились модели Жана-Батиста, ожесточенные и безумные, и свет в их глазах.