Человек поднял свой транспарант вверх, когда автобус отчалил от края тротуара, будто хотел заслониться от выхлопных газов или, возможно, желал, чтобы его лучше разглядели те самые люди, в обществе которых так недавно ехал Шанс, они, несомненно, нуждались в ободрении. Шанс положил бумажный доллар в стоявшую возле нищего консервную банку и поспешил прочь. Идя на восток по Калифорния-стрит, он услышал, как инвалид начал вслух читать лежавшую у него на коленях Библию. Во всяком случае, Шанс думал, что читает именно он, хоть и не оглянулся. Нищий декламировал Откровение Иоанна Богослова громким и удивительно мелодичным голосом.
Люси была на своем посту, и, когда Шанс вошел, ее взгляд метнулся к настенным часам.
– Я уволен? – спросил он. Его слегка озадачивала ее способность внушать страх.
Она наблюдала, как он шарит в поисках ключа, желая скорее попасть в относительную безопасность своего кабинета.
– Почему меня должно волновать ваше опоздание? – спросила Люси. – Вот!
Она показала на стену. Жан-Батист позволил себе выставить на обозрение очередную обескураживающую фотографию – портрет еще одной старухи, на этот раз абсолютно голой, если не считать замысловатого индейского головного убора.
– Вы правда разрешили ему это повесить? – поинтересовалась секретарша.
Шанс подошел поближе, чтобы рассмотреть фотографию получше.
– Не совсем. Он спрашивал. А я не запретил.
– Как думаете, может быть, вы сейчас ему запретите? Раз уж именно я должна на это смотреть.
Кивок Шанса был уклончивым, в отличие от взгляда Люси.
– Через полчаса придут Футы, – сказала она ему. – Возьмете их карточку?
Шанс все еще смотрел на портрет.
– Немножко чересчур, согласен.
– Спасибо. Значит, что вы попросите его это снять?
– Он умирает, – сказал Шанс.
– Тадеуш Фут?
– Жан-Батист. Я вообще-то не должен никому об этом говорить, но тебе скажу.
– Вы уверены?
Поразмыслив, Шанс решил, что Жан-Батист, живущий в своем мире фантазер, можно сказать, умирает довольно давно, с самого рождения, однако еще француз наблюдался в костной клинике Стэнфордской академической больницы, и вот это уже было настоящим фактом.
– Я как-то беседовал с одним из его врачей, – сказал Шанс. – У него что-то редкое, никто даже диагноз толком поставить не может.
Доктор не говорил прямо, что Жан-Батист умирает, но, по мнению Шанса, явно это подразумевал.
– Полагаю, тогда его работы предстают в новом свете. Как вы думаете, знание о том, что он умирает, как-то влияет на фотографии?
– Ты когда-нибудь его спрашивала о них?
– Нет.
– Может, стоит спросить как-нибудь. Он умный мужик, эксцентричный, но умный. О том, что я тебе рассказал, не говори, но можешь спросить, зачем он фотографирует. Интересно, что он тебе ответит.
– А вы сами его спрашивали?
– Я – нет. Но подумал, может, будет лучше, если спросишь ты.
– Почему?
– Сам не знаю. Просто мне так кажется.
– Ну, – сказала она, – я знаю, что он умный… просто, мне кажется, это как-то бесцеремонно… всюду развешивать эти фотографии…
– Они просто на любителя.
– Пожалуй, нужно быть с ним полюбезнее.
– Будь, – сказал Шанс и снова повернулся к двери своего кабинета.
– Тадеуш Фут. Дать вам его карточку?
– Мне бы хотелось, чтобы ты отменила прием.
Она помедлила: