Именно в таком умонастроении он обнаружил под дворником своего автомобиля флаер с рекламой нового ресторана, который должен был открыться где-то в городе. Причем не абы какого ресторана, а специализировавшегося на тайской кухне.
На остальных машинах Шанс ничего подобного не увидел. Обернулся по сторонам, изучая огромное здание парковки. Издалека донесся визг шин о бетон пандуса и удаляющийся гул отъезжающей машины. Конечно, послание было тонким и неоднозначным, но, как еще можно было его истолковать, кроме как работу детектива Реймонда Блэкстоуна, того самого, кто однажды угрожал его дочери в другом тайском ресторане, к востоку от залива?
Не в силах даже думать об одиночестве в своей навевающей клаустрофобию квартирке, Шанс отправился прямиком в мебельный магазин, пребывая в состоянии глубокой диссоциации, мысли его двигались тропами одновременно знакомыми и концентрическими, их параноидальность и тотальная порочность росли в геометрической прогрессии. Ему одновременно представлялись возможности, которыми обладает Блэкстоун, гнусные бойфренды, разбитые браки, душа в муках… и мятежная девочка. Плюс бесконечно, из поколения в поколение повторяющиеся «грехи отцов» – в данном случае не чьи иные, как его собственные. Он не мог остановиться. Не мог забыть об этом, забить на это, обойти или пройти мимо. Не мог представить такое развитие событий, которое бы не заканчивалось катастрофой. Смотрел в будущее и не видел там ничего, кроме ужасающего сочетания бессилия и гнева, а еще прекрасно понимал, что в случае какого-то невообразимого финала всегда будет лишь его слово против слова Блэкстоуна, и даже если этот последний и окажется скомпрометирован, то сам он все равно останется врачом, который спал со своей пациенткой, а она для тех, кто захочет разобраться, будет больной, страдающей особой формой диссоциативного расстройства и, похоже, обладающей множеством личностей, для остальных – полноценной психопаткой, а для среднестатистических граждан, из которых набирают двенадцать присяжных для любого суда, и вовсе чокнутой на всю голову. Таков был саундтрек, под который он дважды проскочил на красный – а может, и больше, – едва не задев как минимум одного пешехода, парковщика в униформе, возившегося со штрафным талоном. Шансу все сошло с рук, и это казалось совершенно естественным и правильным, наводило на мысль о том, что таков уж его новый способ существования в реальном мире.
Будто по команде от некоего демиурга, ответственного за нижние уровни управления повседневностью, позвонила Жаклин Блэкстоун. Шанс все еще стоял в пробке неподалеку от Миссии.
– Какого хрена ты вообще там делал? – начала она.
Он счел, что она имеет в виду массажный салон, тот самый, о котором она недавно велела ему не рассказывать.
– Почему бы тебе просто не помочь мне найти дочь? – спросил он.
Она долго молчала.
– Возможно, у меня есть зацепка.
Шанс стоял в длинной веренице машин на подступах к отдаленному ряду меняющих цвет светофоров, его пульс участился.
– Возможно или есть?
Она предпочла проигнорировать вопрос.
– Я встретилась с ним впервые с тех пор, как он выписался из больницы. Реймонд совершенно съехал с катушек. Вроде как пережил клиническую смерть, или что-то в таком духе.
Шанс вцепился в руль, его бросило в пот, а в поле зрения между тем возникла причина пробки: из-за дорожных работ все движение шло по одному ряду, рабочие в оранжевых жилетах и касках, три мужика, объясняли четвертому, как обращаться с лопатой. Машины еле ползли.
– Он говорит только обо одном, что надо завязывать. Хочет досрочно выйти на пенсию. Уехать куда-нибудь…
– С чем завязывать?
– Со всем. И он хочет, чтобы я с ним уехала.
– Да уж, наверно, хочет.
– Я серьезно.
– Я тоже. Ты сказала, у тебя есть зацепка.