– Ах да, конечно! Все, кроме того, что действительно способно его спасти. Что же, больше не стану вас просить. Но запомните: завтра же перепишу завещание.
– Непременно это сделайте. Думаю, вы измените документ к лучшему. Я бы посоветовал вызвать из Лондона вашего поверенного в делах. Если позволите немедленно за ним послать, приедет уже завтра к вечеру.
– Спасибо, Торн, не беспокойтесь: я смогу это сделать сам. А теперь оставьте меня, но помните: вы лишили эту девушку безбедной жизни.
Доктор вышел и, весьма опечаленный, направился в отведенную ему комнату. Приходилось признать, что, вопреки собственным убеждениям, он все-таки льстил себя надеждой, что будущее Мэри станет более надежным и более ярким благодаря маленькой, незаметной частице, отколовшейся от огромной скалы дядюшкиного богатства. И вот теперь надежда, если ее можно так назвать, растаяла. Но это было еще не самое плохое. Он ни на миг не сомневался, что, категорически отвергнув идею о браке между Мэри и кузеном, поступил абсолютно правильно. Никакой на свете довод не смог бы убедить Мэри связать судьбу с таким человеком. Но вот насколько он прав, не позволяя девочке встретиться с дядей Скатчердом? Как оправдать то, что он лишил племянницу наследства, сделав это из эгоистического страха, что она, ныне целиком и полностью принадлежавшая ему, станет известна миру в качестве члена другой семьи? От имени Мэри он отверг богатство как не имеющее ценности, но все-таки сразу начал размышлять о том, насколько важным могло оно оказаться в ее жизни. И вот когда на прощание сэр Роджер заявил, что друг собственными руками разрушил благосостояние племянницы, доктор Торн едва смог заставить себя невозмутимо принять язвительное замечание.
Следующим утром, осмотрев пациента и убедившись, что конец стремительно приближается, доктор отправился в Грешемсбери.
– Сколько еще это будет продолжаться, дядюшка? – грустно спросила племянница, когда он снова собрался ехать в Боксал-Хилл.
– Недолго, Мэри. Не ставь ему в упрек несколько часов жизни.
– Не упрекаю, дядя. Больше не скажу ни слова. Сын с ним? – вопреки ожиданиям, принялась она расспрашивать о Луи Скатчерде. – Он собирается жениться, дядя?
– Надеюсь, дорогая.
– И будет ужасно богатым?
– Да. В конце концов станет невероятно богатым.
– Получит титул баронета, не так ли?
– Да, дорогая.
– Как он выглядит, дядя?
– Как выглядит? Откуда мне знать? Впрочем… он рыжий.
– Дядя, никто не описывает внешность хуже тебя. Если бы я встретилась с человеком на пять минут, то смогла бы написать портрет, а ты как будто о собаке рассказываешь: рыжий.
– Луи невысок, даже скорее мал.
– В точности так, как если бы я сказала, что у миссис Амблби есть маленькая рыжая собачка. Хотелось бы познакомиться с этими Скатчердами, дядя. Мне очень нравятся те, кто сумел утвердиться в мире, хотелось бы увидеть сэра Роджера.
– Теперь уже не увидишь: поздно, Мэри.
– Должно быть, так. Жаль его. А леди Скатчерд что собой представляет?
– Прекрасная добрая женщина.
– Надеюсь когда-нибудь с ней познакомиться. Ты проводишь у них так много времени, дядя. Хотя бы раз упомянул обо мне? Если да, то передай, что я ей очень сочувствую.
Тем вечером доктор Торн опять оказался наедине с пациентом. Сэр Роджер вел себя намного спокойнее и ровнее, чем сутками раньше, не произнес ни слова ни о завещании, ни о Мэри Торн. Но доктор знал, что Уинтербонс и нотариус из Барчестера провели в спальне больного значительную часть дня. Помня также, что великий подрядчик привык выполнять всю самую важную канцелярскую работу посредством именно этих живых инструментов, он не сомневался, что завещание изменено и переписано, так что, скорее всего, когда текст огласят, окажется, что содержание в корне отличается от того, которое прежде излагал сам сэр Роджер.
– Луи не дурак, – заметил Скатчерд. – То есть достаточно сообразительный, чтобы сохранить состояние, не промотав.
– У него хорошие природные способности, – согласился доктор.
– Отличные, отличные, – подтвердил отец. – Сможет разумно вести дела, если только удержится от этого, – указал сэр Роджер на стоявший возле кровати пустой стакан. – Какая прекрасная жизнь его ждет! Неужели променять ее на зелье? – Он в гневе швырнул стакан через всю комнату. – Ах, доктор! Если бы можно было начать заново!
– Возможно, все мы этого хотим, Скатчерд.
– Нет, вы не хотите. Ни шиллинга за душой, и ни о чем не жалеете. А я, так или иначе, владею половиной миллиона и жалею обо всем, обо всем, обо всем!
– Не надо себя терзать, незачем думать о плохом. Вчера вы сказали мистеру Кларку, что живете в мире с собой.