К тому же обе молодые особы знали – нет, не секрет, поскольку секрета у Мэри не было, – а историю дурного с ней обращения, понимали, что подруга незаслуженно наказана, не могли ей не сочувствовать, наделяя жертву самыми достойными качествами. Пусть столь эмоциональное отношение и не приносило Мэри особой пользы, но и неприятным не казалось.
Тенденция к преклонению перед редким терпением Мэри более заметно ощущалась в поведении Беатрис, чем Пейшенс. Мисс Ориел в силу возраста была не столь склонна к сентиментальности, а бросалась в объятия Мэри исключительно потому, что понимала, насколько той необходимо сочувствие, старалась вызвать у подруги улыбку и с готовностью улыбалась вместе с ней. Беатрис сопереживала столь же искренне, но скорее стремилась вместе поплакать и пожаловаться на несправедливость судьбы.
Пейшенс рассуждала о любви Фрэнка как о несчастье, а поведение его считала неблагоразумным, а если простительным, то лишь за счет молодости, ничуть не предполагая, что Мэри может быть в него влюблена. Беатрис же воспринимала ситуацию как трагическое затруднение, не предполагавшее безболезненного решения; как гордиев узел, который невозможно развязать и остается лишь разрубить; как вечное несчастье. Все время, которое проводила наедине с Мэри, она говорила только о Фрэнке, и Мэри почему-то ее не останавливала, хотя, наверное, должна была. Что касалось союза брата с подругой, Беатрис считала его абсолютно невозможным. Несчастная судьба Фрэнка заключалась в необходимости жениться на богатой наследнице, на деньгах, и, как порой легкомысленно добавляла Беатрис, окончательно унижая Мэри, на хорошей родословной. При таких условиях брак с подругой оказывался немыслимым, и все же Беатрис торжественно заявляла, что непременно любила бы Мэри в качестве невестки и что Фрэнк был бы достоин благосклонности Мэри, если бы ее любовь получила одобрение сильных мира сего.
– Ах, до чего жестоко! – повторяла Беатрис. – Страшно, страшно жестоко. Ты бы прекрасно подошла ему во всех отношениях.
– Глупости, Триши. Я бы вообще ему не подошла, как и он мне.
– Нет-нет, подошла бы. Папа так тебя любит!
– А мама? Было бы необыкновенно мило.
– Да, и мама тоже… то есть если бы у тебя было состояние, – наивно отвечала Беатрис. – Ты всегда, всегда ей нравилась.
– Разве?
– Всегда. И всем нам тоже.
– Особенно леди Александрине.
– Это совсем не важно, ведь Фрэнк сам терпеть не может семейство Де Курси.
– Дорогая, не имеет значения, кого Фрэнк может терпеть сейчас, а кого не может. Его характер и вкусы еще не сформировались. И сердце тоже.
– Ах, Мэри! Сердце!
– Да, сердце, но не в физиологическом смысле. Думаю, такое сердце у него уже есть, но пока он сам его не понимает.
– Ах, Мэри! Ты просто не знаешь моего брата.
Подобные разговоры отнюдь не прибавляли бедной Мэри душевного спокойствия, поэтому вскоре она больше ждала слезного сочувствия Беатрис, чем приятного, но менее трогательного веселья мисс Ориел.
Так прошли дни отсутствия доктора дома и первая неделя после его возвращения. В это время постоянно возникала необходимость общения со сквайром. Отныне доктор Торн являлся официальным обладателем недвижимости сэра Роджера и, следовательно, всех закладных на недвижимость мистера Грешема. Естественно, что джентльменам постоянно требовалось что-то обсудить, но доктор не появлялся в поместье по иным поводам, помимо сугубо медицинских, поэтому сквайру приходилось проводить много времени в доме доктора – в его кабинете.
Вскоре леди Арабелла окончательно утратила душевное спокойствие. Да, Фрэнк учился в Кембридже и благополучно пребывал вдали от Мэри с тех самых пор, как бдительная матушка заподозрила опасность. Фрэнк отсутствовал, а во всем виноватая возлюбленная находилась в официально признанном домочадцами изгнании. Однако леди Арабелла не могла достичь умиротворения, пока ее дочь общалась с преступницей, а муж столь же тесно – с преступником. Со временем ей стало казаться, что, изгнав Мэри, она тем самым изгнала саму себя из тесного круга обитателей Грешемсбери. Воспаленное воображение преувеличивало важность девичьих бесед и рождало страх: что, если доктор способен уговорить сквайра пойти на очень опасные уступки? – поэтому леди Арабелла решилась на вторую дуэль с доктором Торном. В первой схватке воительница неожиданно быстро одержала победу. Ни один самый нежный голубь не смог бы оказаться более податливым, чем тот ужасный противник, которого она годами считала слишком могучим для прямой атаки. В течение десяти минут удалось подавить сопротивление доктора и отказать от дома как ему самому, так и зловредной племяннице, при этом не потеряв ценных медицинских услуг. Как всегда с нами происходит, ее светлость сразу начала презирать покоренного врага, считая, что, однажды поверженный, тот больше никогда не воскреснет.