Леди Арабелла поставила себе целью разорвать все доверительные контакты Беатрис с Мэри, а также по возможности нарушить тесное общение сквайра с доктором. Следует заметить, что обе задачи можно было легче решить посредством умелого управления собственными домочадцами. Властительница попыталась применить этот метод, но безуспешно. Строго отчитала Беатрис за неблагоразумную дружбу с Мэри Торн, причем намеренно в присутствии сквайра, но это оказалось большой ошибкой: мистер Грешем занял сторону девушки и заявил, что не желает ссоры между своим семейством и домом доктора, что Мэри во всех отношениях достойная подруга их дочери, а в заключение предупредил, что не допустит, чтобы она пострадала по вине легкомысленного Фрэнка. На этом история не закончилась, как не закончились и разговоры в Грешемсбери. Финал настал, когда леди Арабелла решила сказать несколько веских слов доктору относительно целесообразности окончательного запрета общения Мэри с кем-либо из членов их семьи.
С этой целью она разбудила льва в его берлоге – точнее, доктора в его кабинете. Узнав, что Мэри и Беатрис договорились с Пейшенс о том, что проведут вторую половину дня в доме священника, ее светлость воспользовалась возможностью и лично явилась к доктору Торну. С тех пор как она в последний раз оказала честь скромному жилищу, прошли годы. Мэри настолько органично вошла в круг Грешемов, что навещать ее никогда не приходило в голову, а потому если только девушку не укладывала в постель серьезная болезнь, то хозяйке поместья нечего было делать в доме доктора. Она понимала, что сопутствующие обстоятельства добавят визиту важности, и считала полезным обставить встречу как можно торжественнее.
План оказался настолько успешным, что вскоре леди Арабелла уже сидела в кабинете наедине с доктором. Ее ничуть не смутила пара лежавших на столе человеческих берцовых костей, которые доктор Торн зачем-то постоянно трогал и перекладывал во время разговора, и даже не напугал до обморока улыбавшийся с каминной полки детский череп.
– Доктор, – начала леди Арабелла самым доверительным и добрым тоном, как только закончились формальные приветствия. – Доктор, я все еще переживаю за своего мальчика, а потому решила как можно скорее с вами встретиться и поделиться тревогой.
Доктор поклонился и заверил, что сожалеет о любых возможных волнениях относительно благополучия молодого друга.
– Правда, доктор, глубоко переживаю. Поэтому, надеясь на ваше благоразумие и веря в вашу неизменную дружбу, решила прийти и поговорить открыто.
Леди Арабелла умолкла, а доктор снова поклонился.
– Никто лучше вас не знает, насколько ужасно положение дел сквайра.
– Не так уж все плохо, не так плохо, – мягко успокоил доктор. – Во всяком случае, насколько мне известно.
– Ужасно, доктор. Поистине ужасно. Вы знаете, какую огромную сумму он должен сыну сэра Роджера Скатчерда. Я не знаю, потому что сквайр никогда не говорит со мной о делах, но представляю, что сумма настолько огромна, что способна поглотить поместье и погубить Фрэнка. Вот почему называю положение ужасным.
– Нет-нет, леди Арабелла. Надеюсь, что разорение Фрэнку не грозит.
– И все же пришла, чтобы поговорить не об этом. Как вы уже заметила, я ничего не знаю о делах сквайра и, кстати, не прошу вас попытаться что-то мне объяснить, но уверена, что согласитесь со мной: как мать, не могу не волноваться за единственного сына. – Леди Арабелла приложила к глазам батистовый платок.
– Конечно, волнуетесь, конечно! – поддержал ее доктор. – Но, леди Арабелла, мое мнение о Фрэнке настолько высоко, что не сомневаюсь: у него все будет хорошо.
Для убедительности доктор едва ли не сунул в лицо гостьи одну из берцовых костей.
– Надеюсь, что Фрэнк справится. Да, надеюсь. Но, доктор, его подстерегает множество опасностей. Мальчик настолько горяч и импульсивен, что опасаюсь, как бы пылкое сердце не завело в ловушку. Вы же знаете, что если он не женится на деньгах, то непременно пропадет.