Так, выражая мысли вслух, он быстро свернул за угол и наткнулся на доктора Торна.
– Приветствую, мистер Торн, – недовольный встречей, поздоровался Фрэнк.
– Неужели вы, мистер Грешем? Вот уж не ожидал встретить вас здесь, – отозвался не слишком любезно доктор.
Они встретились на расстоянии не больше мили от Боксал-Хилла, так что сомневаться в намерении молодого человека не приходилось. После его возвращения из Кембриджа джентльмены уже не раз встречались то в деревне, то в доме доктора, но во время недолгих бесед не произносили ни слова о Мэри: лишь то, чего требовала простая вежливость. Один достаточно уважал другого, чтобы открыться со всей возможной искренностью, но обоим не хватало на это мужества.
Вот и сейчас ни один, ни другой не отважился заговорить о главном.
– Да, – краснея, ответил Фрэнк. – Еду к леди Скатчерд. Надеюсь застать хозяйку и гостью.
– Да, леди Скатчерд дома, как и сэр Луи, причем больной. Возможно, не стоит с ним встречаться.
– О, мне все равно! – попытался рассмеяться Фрэнк. – Надеюсь, он не кусается?
В глубине души доктор Торн жаждал попросить Фрэнка вернуться вместе с ним: не ехать в Боксал-Хилл, не осложнять ситуацию и не углублять его разногласий со сквайром, но ему не хватило решимости произнести суровые слова и обвинить молодого человека в неуместном и бестактном проявлении чувств к своей племяннице, поэтому после нескольких пустых, ничего не значащих фраз, бесполезность которых оба понимали, каждый поехал собственной дорогой.
По пути доктор Торн молча, почти подсознательно, сравнил Фрэнка Грешема и сэра Луи Скатчерда почти так же, как Гамлет сравнивал мертвого и живого королей. Это были Гиперион и сатир. Неужели возможно, чтобы, не любя одного, Мэри смогла полюбить другого? Признание Фрэнка, скорее всего, стало выражением мальчишеского кипения страстей. Но если теперь чувство переросло в серьезную искреннюю любовь, разве могла девушка остаться холодной? Разве сердце ее способно пожелать более красивого, более богатого чувства? Разве Фрэнк не воплощал всего, о чем она могла мечтать? Разве его устремления, ум, характер, знания не соответствовали женским чаяниям? Могла ли Мэри остаться равнодушной?
Так размышлял доктор по дороге, основываясь на истинном понимании человеческой природы. Нет, невозможно, совершенно невозможно, чтобы Мэри осталась равнодушной к ухаживанию прекрасного, полного сил молодого мужчины. Она не была равнодушной с тех самых пор, когда Фрэнк впервые шутливо признался в любви. Такие события более важны для женщин, чем для мужчин; для девушек, чем для юношей. Когда год назад Фрэнк произнес первые пылкие слова и взглядом выразил чувства, сердце Мэри услышало шепот и поймало взгляд, хотя сама она этого не заметила, решив отвергнуть внимание, но, когда он неосторожно начал любезничать с Пейшенс Ориел, болтать о каких-то пустяках, в глазах заблестели предательские, ненавистные слезы. И все же как только Фрэнк сжал в сильной горячей ладони ее руку, которую она подала в знак простой дружбы, сердце тут же все ему простило и почти поблагодарило, прежде чем слова успели упрекнуть. Услышав о богатстве мисс Данстейбл и интересе Фрэнка, Мэри горько плакала в своей комнате, сожалея – как пыталась себя убедить – о его меркантильности, хотя на самом деле не могла смириться с неверностью. А потом, узнав, что слух о романе с мисс Данстейбл ложный, получив приказ покинуть Грешемсбери из-за Фрэнка и удалиться вместе с Пейшенс, разве не могла она не любить его – такого бескорыстного и преданного?
Не любить его было невозможно. Фрэнк Грешем казался самым блестящим, самым прекрасным мужчиной, которого Мэри встретила или могла встретить в будущем, а если сказать себе правду, то и вообще в жизни. Услышав о его надежности, о твердом, несгибаемом противостоянии отцу, матери и сестрам, Мэри восприняла как великое достоинство то, в чем родственники видели вину. Когда, приклеив на лицо печальное выражение, но с сияющими женским торжеством глазами Беатрис рассуждала о любви Фрэнка как о великом несчастье для всех, включая саму Мэри, разве не могла она его не любить? Беатрис – его сестра, иначе никогда не стала бы так говорить. Не будь она сестрой, понимала бы ценность глубокого чувства. Да, Мэри Торн полюбила Фрэнка Грешема, всей силой молодого горячего сердца полюбила. А сила этого сердца была очень велика. Вот так размышляя во время одиноких поездок на ослике в Боксал-Хилле или уединенных прогулок, сдержанная, благоразумная и благонравная девушка постепенно осмелилась сказать себе правду.