Однажды, гуляя в одиночестве, Мэри встретила одного из крестьян, чью дочь-служанку когда-то выручила из затруднения, и тот ей сказал:
– Да благословит вас Господь, мисс Мэри! Честно говоря, молодому Грешему лучшей жены, будь он десять раз сквайр, не найти.
Возможно, сердечные слова и доставили бы радость, если бы не навязчивое и бесцеремонное обсуждение ее личной жизни. Все вокруг знали, что она дала согласие выйти замуж за Фрэнка Грешема, а все Грешемы объединились, чтобы этому помешать. И все же не в ее силах было что-нибудь изменить. Ни одна девушка не держалась более скромно и закрыто, менее демонстративно и хвастливо. Мэри ни разу не высказалась свободно о своей любви, разве что вздыхала, вот и весь ее грех.
И все же леди Арабелла не желала успокаиваться и старалась поведать всем и каждому без исключения, что безымянная нищенка – ее светлость сама придумала, что злоумышленница не имеет имени, но не постеснялась об этом заявить – строит козни в надежде поймать наследника Грешемсбери. Вся округа узнала, что никто из Грешемов не желает встречаться с Мэри Торн, и те дни стали для отверженной девушки мучительно тяжелыми.
Она еще ни разу ни с кем не побеседовала свободно, от всего сердца. Даже с дядюшкой. Просто сообщила, что между ней и Фрэнком был некий договор, что следовало считать предложением.
– И какой же ответ ты дала, дорогая? – самым добрым голосом спросил доктор Торн, обнимая племянницу.
– Пока ничего конкретного.
– Ты не отказала ему?
– Нет, дядя. – Мэри замолчала, и доктор почувствовал, что она дрожит, как будто стоит на ледяном ветру. Потом, с трудом выдавливая каждое слово, все же добавила: – Но если решите, что это нужно сделать, то откажу.
– Я решу! Нет, на этот вопрос ты должна ответить сама.
– Должна? – жалобно переспросила Мэри и еще полчаса просидела молча, положив голову ему на плечо.
Торны сплотились против организованной травли и стали относиться друг к другу с еще большей нежностью, но увы: в глубине души доктор оказался так же слаб, как племянница, а возможно, даже еще слабее. Мэри со страхом пыталась решить, как следует поступить: то ли прислушаться к голосу сердца, то ли подчиниться диктату Грешемсбери. Однако дядюшку мучили иные сомнения и едва не сводили с ума при попытке принять решение. Дело в том, что он лично обладал – разумеется, в качестве попечителя – документами, подтверждающими правовой титул поместья. Значительная часть Грешемсбери принадлежала наследникам, указанным сэром Роджером Скатчердом в завещании, а не самому сквайру. Теперь же с каждым днем становилось все более очевидно, что наследство перейдет к Мэри Торн. Обстоятельства уверенно свидетельствовали, что никакие человеческие усилия не в состоянии удержать сэра Луи Скатчерда в мире живых до двадцати пяти лет. Так имел ли доктор Торн право сознательно и намеренно, поскольку любил и Фрэнка, и свою племянницу, препятствовать соединению двух молодых сердец, чей союз мог стать безупречным?
И все же доктор не мог заставить себя поддержать брак. Сама мысль, чтобы, как гласит поговорка, «заглянуть в башмаки мертвеца», была ему отвратительна, особенно оттого, что человек, чью смерть он предсказывал, был доверен ему с такой несомненной полнотой, как сэр Луи Скатчерд. Он не мог упомянуть о своих предположениях даже в разговоре со сквайром, а потому хранил молчание и не давал Мэри ни единого совета.
Кроме того, жизнь изрядно отравляли собственные неприятности, причем весьма серьезные. Экипаж – точнее, почтовый дилижанс доктора Филгрейва – зачастил в Грешемсбери, и они то и дело встречались на улицах, в переулках и на больших дорогах. Казалось, почтенный целитель просто не мог отправиться к пациентам в поместье, не показавшись поверженному сопернику по пути туда или обратно. Пожалуй, одно это обстоятельство не смогло бы всерьез расстроить Торна: куда хуже было то, что доктор Филгрейв лечил сквайра от подагры, когда заболевание только начало о себе заявлять, а милая малышка Нина перенесла корь в пухлых, но таких ненадежных руках.