Внезапная вспышка гневной энергии показалась столь ужасающей, что доктор Торн изумленно отпрянул и на несколько мгновений утратил дар речи.
– Но, Скатчерд, – заговорил он наконец, – вы ведь не готовы умереть за свое пагубное пристрастие?
– Умереть? Да, готов. Живу ради выпивки, пока живется, а когда больше не смогу жить, то умру. А что еще остается человеку? Разве не умирают за шиллинг в день? Ради чего не жалко проститься с жизнью? Какой смерти я достоин? Недавно вы сказали, что можно умереть только однажды. Так вот: ради выпивки готов сделать это десять раз.
– Говорите все это либо в припадке безумия, либо из безрассудства: специально для того, чтобы меня напугать.
– И безумие, и безрассудство. Такая жизнь, какую веду я, превращает человека в сумасшедшего и в дурака. Что у меня есть такого, чтобы бояться смерти? Стою триста тысяч фунтов, и все их отдал бы за то, чтобы завтра утром выйти на работу с совком для строительного раствора и встретить приятеля, который хлопнул бы по плечу и предложил: «Ну что, Роджер, не процедить ли нам по полпинты?» Вот что я вам скажу, Торн: когда человек накопил триста тысяч фунтов, ему не остается ничего другого, кроме как умереть. Ни на что иное он уже не годен. Когда появились деньги, надо их щедро потратить, а у человека не хватает на это мужества.
Выслушав исповедь, доктор, конечно, сказал что-то ради успокоения и утешения пациента. Он понимал, что ни успокоить, ни утешить сэра Роджера не удастся, но сидеть молча и покорно выслушивать ужасную правду – потому что Скатчерд говорил чистую правду – казалось совершенно невозможно.
– Не хуже, чем в пьесе, на сцене. Правда, доктор? – иронично добавил баронет. – Вряд ли вы предполагали, что я могу выступить как актер. Ну вот, а теперь наконец объясню, зачем вас вызвал. Дело в том, что перед последним запоем я составил завещание.
– Но ведь вы уже составляли завещание.
– Да, верно. Но его больше не существует: сжег собственными руками, чтобы не возникло ошибки. Тогда назначил двух душеприказчиков: вас и Джексона. Когда-то мы с ним были партнерами на строительстве железной дороги между Йорком и Йовилом. А теперь Джексон не стоит и шиллинга.
– Вам известно, что я нахожусь в таком же положении.
– Ничего подобного. Джексон без денег – ничто, а вас деньги никогда не сделают.
– Нет. Равно как и я не сделаю деньги, – ответил доктор.
– Точно, не сделаете. Тем не менее в верхнем ящике стола лежит новое завещание, в котором я назначил вас своим единственным душеприказчиком.
– Вы должны это изменить, Скатчерд. Непременно. Когда речь идет о трехстах тысячах фунтов, для одного попечителя ответственность слишком велика. К тому же вам необходим кто-то моложе меня. Мы с вами примерно одного возраста, и ничто не мешает мне умереть первым.
– Ну-ну, доктор, только без вздора. Не жульничайте. Запомните: если пытаетесь обмануть, то вы никто и ничто.
– Но, Скатчерд…
– Но, доктор, завещание уже составлено, и обсуждать мою последнюю волю бессмысленно. Вы назначены душеприказчиком, а если хватит мужества отказаться, когда умру, тогда и откажетесь.
Не обладая юридическими познаниями, доктор Торн не представлял, как избежать тяжкой ответственности, которую друг собирался взвалить на его плечи.
– Итак, Торн, вам придется позаботиться об исполнении завещания. А теперь расскажу, что конкретно сделал.
– Надеюсь, не собираетесь объяснять, как распорядились собственным состоянием?
– Не совсем. По крайней мере, не всем, что имею. Сотню тысяч предназначил в наследство разным людям, в том числе и леди Скатчерд.
– Неужели не оставили леди Скатчерд дом?
– Нет. Какого черта ей делать в огромном нелепом доме? Она и сейчас не знает, как здесь жить. Жена обеспечена надежно – неважно, как именно, – а дом, поместье и все остальные деньги завещаны Луи Филиппу.
– Что? Неужели сумму в двести тысяч фунтов? – не поверил доктор.