Еще не было девяти, когда кучер достаточно громко позвонил в колокольчик у двери сэра Роджера, и вскоре доктор Филгрейв впервые ступил в новый великолепный холл особняка в Боксал-Хилле.
– Сейчас сообщу миледи, – пообещал слуга, проводив посетителя в парадную гостиную, где на протяжении пятнадцати-двадцати минут доктору Филгрейву пришлось в одиночестве мерить шагами бескрайний турецкий ковер.
Доктор Филгрейв был невысоким и, возможно, несколько склонным к полноте. Без обуви по современной системе измерения он был всего пяти футов пяти дюймов ростом и обладал заметной округлостью в области живота, из-за которой с трудом справлялся с каблуками высотой полтора дюйма. Прекрасно это сознавая, джентльмен всегда немного комплексовал, но манеры его тем не менее отличались достоинством, походка соответствовала положению, а жесты не позволяли наблюдателю оценить попытку казаться выше как неудачную. Несомненно, он достиг многого. И все же усилие время от времени предательски проявлялось, и басня о лягушке и быке приходила на ум каждому, кто заставал доктора Филгрейва в те минуты, когда он особенно стремился выглядеть величественным.
Если округлость фигуры и коротковатые ноги в некоторой степени и снижали впечатление от облика доктора Филгрейва, то важность лица эти мелкие недостатки с лихвой восполняла. Выше шейного платка царила полная симметрия. Седые волосы – не седеющие или белые, а именно седые – с решительной непреклонностью стояли плотным ровным ежиком. Тоже седые, но несколько темнее волос бакенбарды восхитительной формы спускались, точно следуя линии челюсти. Недоброжелатели утверждали, что их безупречный оттенок достигался посредством свинцовой расчески. Глаза доктора не блуждали, но смотрели целенаправленно и внимательно. Из-за близорукости на носу или в руке постоянно присутствовали очки. Нос был длинным и четко очерченным, а подбородок в достаточной степени выдающимся и заметным, но самой выразительной чертой лица оставался, разумеется, рот. Объем секретных медицинских познаний, выраженный одним лишь сжатием губ, поистине потрясал. С помощью губ доктор мог изобразить не только самую изысканную любезность или непримиримую строгость, но и любой необходимый оттенок между первым и вторым состоянием, по собственной воле создавая любое сочетание чувств.
Впервые попав в гостиную сэра Роджера, доктор Филгрейв некоторое время расхаживал взад-вперед легкой пружинящей походкой, заложив руки за спину, прикидывал стоимость обстановки и подсчитывал количество гостей, которые могли бы обедать в столь благородном и просторном помещении. Минут через семь-восемь на лице отразилось легкое недовольство. Почему его сразу не проводили в комнату больного? Что за необходимость заставила держать врача здесь, словно какого-то аптекаря с банкой пиявок в кармане? Он взял со стола колокольчик, очень громко позвонил и спросил у появившегося слуги:
– Сэр Роджер знает о моем приходе?
– Сейчас передам миледи, – повторил тот и опять исчез.
Еще пять минут доктор Филгрейв мерил шагами комнату, подсчитывая уже не стоимость обстановки, а собственную важность. Он не привык подобным образом дожидаться приема, и, хотя сэр Роджер Скатчерд слыл известным и богатым человеком, доктор Филгрейв помнил его еще в пору бедности, поэтому сейчас задумался о наемном каменщике и еще больше обиделся на пренебрежение со стороны такого пациента.
В нетерпеливом ожидании пять минут тянутся невероятно долго, а четверть часа кажется вечностью. К исходу двадцати минут шаги доктора Филгрейва по комнате стали очень быстрыми, а сам он решил, что не собирается торчать здесь весь день в ущерб – не исключено, что фатальный – другим возможным пациентам. Рука снова потянулась к колокольчику, чтобы громко оповестить о недовольстве, когда дверь открылась и в комнату вошла леди Скатчерд.
Да, дверь открылась, и вошла леди Скатчерд, но вошла так медленно, как будто боялась ступить в собственную гостиную. Нам придется ненадолго прервать повествование, чтобы посмотреть, как хозяйка провела эти двадцать минут.
– О, господи! – воскликнула она, услышав, что ее ожидает доктор Филгрейв.
В это время леди беседовала с экономкой в кладовой, где хранила белье и банки с джемом и проводила в обществе все той же экономки счастливейшие минуты жизни.
– О господи! Что же делать, Ханна?