Но его попросили – специально и официально. Прежде чем совершить подобное деяние, Скатчерды не могли не посоветоваться с Торном: тот должен был знать об их планах. Получив вызов, доктор Филгрейв приехал, причем нанял для этого почтовую карету, а его не пустили к больному, заявив, что тот внезапно выздоровел. А когда почтенный джентльмен собрался ретироваться без гонорара – хотя отсутствие оплаты не стало менее обидным из-за собственного отказа, – собрался ретироваться неоплаченным, обесчещенным и возмущенным, то наткнулся на другого доктора: того самого соперника, которого был призван заменить, причем когда он явно направлялся в комнату пациента.
Разве безумный изувер Берли и любимец богов дерзкий Ахиллес когда-нибудь обладали столь же веской причиной для возмущения, какой в этот миг располагал доктор Филгрейв? С гениальным пером Мольера в руке, я непременно смог бы правдиво описать ярость почтенного медика, но ни одно другое перо не справится с непосильной задачей. Джентльмен раздулся, и, когда к его естественным пропорциям добавилась огромная масса праведного гнева, перед глазами окружающих адептов сэра Роджера возникла поистине гигантская фигура.
Доктор Торн отступил на три шага и снял шляпу, так как, направляясь из холла в гостиную, до сих пор не успел этого сделать. Полезно помнить, что он понятия не имел о том, что сэр Роджер категорически отказался принять целителя, которого сам вызвал, и что теперь целитель намеревался вернуться в Барчестер, не получив оплаты за визит.
Доктор Торн и доктор Филгрейв, несомненно, были врагами, причем непримиримыми, и это было всем известно. Не только Барчестер, но также часть Лондона, имеющая отношение к ланцету и скальпелю, прекрасно об этом знали. Оба специалиста регулярно писали направленные против оппонента статьи, регулярно выступали, опровергая мнение друг друга, однако прежде никогда не доходили до прямого, непосредственного столкновения. Виделись они крайне редко, разве что случайно встретятся на улицах Барчестера или еще где-нибудь, и при этом ограничивались весьма сухими и холодными поклонами.
Сейчас доктор Торн, несомненно, почувствовал воинственное настроение соперника и воспринял ситуацию мужественно, решив, что его достоинству лучше всего соответствует нечто большее, чем обычная вежливость, скорее то, что можно назвать сердечностью. Коллега заменил его в доме богатого эксцентричного железнодорожного подрядчика, и, дабы показать, что не держит зла, доктор Торн снял шляпу, широко улыбнулся и любезно выразил надежду, что доктор Филгрейв не нашел пациента в крайне неблагоприятном состоянии.
Без того уязвленные чувства оскорбленного джентльмена получили новую порцию раздражителя. Его пригласили сюда, чтобы подвергнуть издевательству и облить презрением; чтобы враги могли вдоволь посмеяться, а недоброжелатели криво усмехнуться. Он раздулся в благородном гневе до такой степени, что, если бы плотная подкладка сюртука не сдерживала напряжение, мог и лопнуть.
– Сэр… – едва выдавил обиженный и умолк, не в силах разлепить губы, чтобы излить смятение сердца. Возможно, он не ошибся, ибо губы оказались более красноречивы, чем слова.
– Что случилось? – в тревоге вытаращив глаза, через гордо воздетую голову и торчащие дыбом седые волосы неприятеля обратился доктор Торн к леди Скатчерд. – Ради всего святого, в чем дело? Что-нибудь не так с сэром Роджером?
– Ах, господи, доктор! – воскликнула ее светлость. – Ах, господи! Уверена, что моей вины здесь нет. Доктор Филгрейв страшно рассердился, но я готова ему заплатить. Сполна. Если человеку заплатили, чего еще он может желать? – Она опять подняла над головой доктора Филгрейва пятифунтовую купюру.
Вы правы, леди Скатчерд! Чего еще мог бы желать любой из нас, если бы удалось держать в повиновении чувства и порывы? Доктор Филгрейв, однако, не умел обуздывать вспыльчивый нрав, а потому хотел чего-то большего, хотя в данную минуту вряд ли мог сказать что-нибудь внятное.
Храбрость ее светлости получила поддержку в лице давнего и доверенного союзника. Больше того, хозяйка начала осознавать неразумность поведения стоявшего перед ней разгневанного маленького человечка: ведь то, ради чего он был готов работать, предлагалось без малейшего усилия с его стороны.
– Мадам, – наконец произнес доктор Филгрейв, обращаясь к леди Скатчерд. – Ни в одном из домов Барчестера со мной не обращались подобным образом. Никогда. Ни разу.