Наконец сознание сэра Роджера прояснилось. Он понял, что на последний вопрос доктор Торн так и не ответил. Понял и то, что собеседник охвачен глубокими переживаниями. Почему же разговор о дочке Мэри Скатчерд так живо его взволновал? Сэр Роджер никогда не бывал в доме доктора в Грешемсбери, никогда не видел вторую Мэри, но слышал, что с ним живет молодая родственница. И вот на кровать подрядчика снизошел свет истины.
Он упрекнул доктора в излишней гордости: сказал, что девушка не может носить фамилию Торн. А что, если на самом деле было именно так? Что, если в это самое время она греется у камина доктора?
– Ну же, Торн, какую фамилию вы дали воспитаннице? Скажите. И поверьте: если окажется, что она носит вашу фамилию, стану уважать вас еще больше, чем прежде. Гораздо больше. Не забывайте, что я тоже довожусь ей родным дядей и имею право знать все. Итак, наша общая племянница – Мэри Торн. Верно?
Доктору не хватило твердости и решимости отвергнуть предположение, и он просто ответил:
– Да, так ее зовут, и она живет со мной.
– А еще тесно общается со всеми важными персонами из Грешемсбери. Как же, доводилось об этом слышать!
– Мэри Торн живет со мной и принадлежит мне, как родная дочь.
– Пусть переедет сюда. Леди Скатчерд обрадуется и больше не отпустит от себя новую родственницу. Пусть живет с нами. А что до завещания, то составлю другое. Я…
– Да, составьте другое завещание… или внесите изменения в это. Но что касается переезда мисс Торн в Боксал-Хилл…
– Что? Мэри! И только так!
– Хорошо, Мэри. Так вот, что касается переезда Мэри Торн в Боксал-Хилл… боюсь, это невозможно. У девочки не может быть двух домов. Судьба назначила ей жизнь с одним дядей, и она должна с ним остаться.
– Не хотите ли сказать, что девочка может иметь только одного родственника?
– Да. Такого, как я. Здесь ей будет плохо. Она не любит новых лиц. К тому же вокруг вас достаточно близких, зависимых людей, а у меня, кроме нее, никого нет.
– Достаточно! У меня есть только Луи Филипп, в то время как я могу обеспечить дюжину дочерей.
– Ну-ну, не стоит бесполезно рассуждать на опасную тему.
– Ах вот как! Но, Торн, вы только что рассказали мне о племяннице, и я не могу о ней не рассуждать. Если хотели сохранить тайну, то незачем было признаваться. Мэри доводится племянницей мне в той же степени, что и вам. Да, Торн, я любил сестру Мэри ничуть не меньше, чем вы любили брата Генри.
Тот, кто сейчас видел подрядчика и слышал его речь, вряд ли поверил бы, что это тот же самый человек, который всего лишь несколько часов назад велел засунуть барчестерского доктора под струю холодной воды.
– У вас есть сын, Скатчерд, а у меня нет никого, кроме племянницы.
– Не хочу отбирать ее у вас. Не хочу присваивать. Но ведь оттого, что Мэри нас навестит, большого вреда не будет? Не забывайте, что я могу щедро ее обеспечить, без ущерба для Луи Филиппа. Что для меня каких-то десять-пятнадцать тысяч фунтов? Да, помните об этом.
Доктор Торн помнил. Во время долгого, сложного разговора помнил о многом, и в сознании возникало немало вопросов, на которые приходилось немедленно искать ответы. Имеет ли он право от лица Мэри отвергнуть финансовую поддержку богатого родственника? А если примет предложение, действительно ли учтет ее интересы? Скатчерд был своеволен и упрям, и то, что его внезапно охватила нежность, было более чем странно. И все же доктор Торн не мог доверить родственной сентиментальности свою единственную драгоценность, поэтому принял нелегкое решение: пренебречь долгом по отношению к племяннице, оставить девочку себе и от ее имени отказаться от любого участия в жизни баронета. Судя по всему, судьба крепко-накрепко связала его с племянницей. Мэри нашла свое место в Грешемсбери и в мире, и ей лучше остаться там, чем отправиться на поиски другого, более богатого, но в то же время менее подходящего дома.
– Нет, Скатчерд, – заговорил доктор Торн после долгого молчания, – Мэри не сможет сюда приехать. Здесь она не найдет своего счастья. Да и, честно говоря, я сам не хочу, чтобы она узнала о существовании других родственников.