Какой интересный, если вдуматься, символизм.
— Макси! Помоги мне!
В зубах у миссис Гласс была зажата сигарета, так что реплика вышла не очень внятной, зато навела меня на мысли о минете.
— Здравствуйте, миссис Гласс, я...
— Одно слово, и ты остаешься здесь.
Я посмотрел на Леви с тоской и волнением, решил что здесь я точно не останусь. Мы погрузили Леви в машину, он пробормотал пару раз "ма", так что не было понятно, это первый слог моего имени или призыв его матери.
— Можно я сяду с вами на переднее сиденье?
Миссис Гласс выбросила сигарету, покачала головой.
— Нет, прости.
Самообладание к ней уже вернулось, но я видел, что пальцы ее все еще подрагивают. Вот это самообладание. Хорошо, что она выбрала работу с людьми, а не с мелкими деталями. Вроде члена папки Леви. Я устроился на заднем сидении, и Леви, широко зевнув, положил голову мне на колени. Теперь он мог крепко заснуть.
— Почему вы вообще вышли так рано? Еще полчаса до начала занятий.
— Потому что нам не спалось, — ответил я. — Всю ночь думал о вас, и...
— Макс! Расскажи мне все с самого начала.
— О моих эротических фантазиях?
— О том, что случилось с Леви.
Я вздохнул, самым скучным голосом рассказал самую скучную историю, исключив из нее кладбище, кровоточащие спирали и Саула с его любимым цветком. Миссис Гласс слышала такое уже много раз, но кивала с неизменным взволнованным интересом. Она склонилась к прикуривателю, зажав в зубках еще одну сигарету.
— Как думаете, я заслуживаю небольшой награды за то, что я за ним присмотрел?
— А ты бы оставил его совсем одного?
— Никогда, вы же знаете.
Я послал ей воздушный поцелуй, и миссис Гласс взглянула в зеркало заднего вида с усталым раздражением.
— Макс, это совершенно невыносимо.
— Неправда. Вы же знаете, что я никогда не сделаю вам больно, солнышко.
— Не смей называть меня солнышком.
— Вы моя прекрасная дама! У нас куртуазный роман! Ваш муж — мой феодал, раз уж он здесь мэр. Я ничего от вас не хочу, только локон ваших волос, желательно не с головы...
Она затормозила у обочины.
— Выходи из машины, Макс.
— Простите, иногда я не могу себя контролировать. Вам же это знакомо?
— Что?
— Я имею в виду, вы психотерапевт, а я псих, и вы должны были встречаться с подобными случаями.
— Никогда я не видела ребенка более наглого и развязного.
— Я уже почти не ребенок.
Я знал, что миссис Гласс любит меня. Не по ночам и ртом, как я бы того хотел, но кое-что лучше, чем ничего вовсе. Она знала, что я заботливый друг, и этого ей было достаточно, чтобы терпеть мои комментарии по поводу ее лифчиков.
— Ладно, — сказал я. — Просто я завидую Леви, мне не хватает материнской любви.
Миссис Гласс слабо улыбнулась, мысли о Леви всегда вызывали у нее мечтательную нежность, и ее улыбка была до смешного похожа на улыбку Леви.
— Понимаете, с собственной матерью я разрушил отношения в детстве, когда слишком громко орал. Но я ведь просто был маленьким, нервным детенышем, и очень хотел любви.
— Хорошо, что ты это признаешь, Макс, но я не твой терапевт.
— Моя мама любит все цветное. Но даже когда я болел ветрянкой, во мне не хватало оттенков, чтобы заменить ей палетку "Urban Decay".
— Макс, пожалуйста.
— Ну хоть вы меня любите?
Она сдалась. Открыла бардачок, достала упаковку ирисок и протянула мне.
— Люблю, Макси.
— Я думаю, вы еврейка.
— Что?
— У вас семитские глаза. О, этот взгляд, отражающий избранную природу нашего народа!
Я принялся выпутывать ириски из плена упаковки, и мне стало так тепло и приятно оттого, что миссис Гласс возила в бардачке закуску для меня. Она то и дело посматривала в зеркало заднего вида, чтобы наткнуться взглядом на спящего Леви. В какой-то момент выражение ее лица изменилось, стало по-мышиному напряженным, испуганным.
— Твои ботинки, Макси. На них кровь.
— У меня обалденно длинные ноги, правда?
— Откуда на твоих ботинках кровь, Макс?
— Вы все время повторяете свои вопросы, как будто я их не понимаю.
— Потому что ты делаешь вид, что не слышишь меня. Откуда кровь?
— Шла у меня из носа, — сказал я. — Вчера, когда Гершель врезал мне. Я просто не мыл ботинки.
Миссис Гласс задумчиво кивнула, заправила прядь волос за ухо, и взгляд ее вернулся к дороге.
— Будь осторожнее, Макс. Хорошо?
— Если вы так просите, моя прекрасная дама.
— "Прекрасная дама" нравится мне больше, чем "солнышко". Давай начнем с этого.
— Давайте начнем с поцелуев.
Она раздраженно цокнула языком и замолчала. Я всегда вызывал у миссис Гласс странную досаду, словно она понятия не имела, как объяснить мне, что я живу неправильно, а ведь это было важнейшей частью ее профессии.
— Ты чувствуешь себя лучше? — наконец, спросила она.
— Ну, да. Жду, пока подействует литий. Кстати, а "Золофт" подействует?
— Я думаю, твой отец делает большие успехи.
— Он плачет.
— Да. Он плачет. Это намного лучше, чем то, что происходило с ним в прошлом году.
Я смотрел в окно, следя за проезжающими мимо машинами, за вывесками магазинов, за потухшими, мертвоглазыми фонарями. На меня вдруг накатила тошнотворная усталость, и я широко зевнул.
— Поспи, Макси, — сказала миссис Гласс. — Я позвоню в школу и предупрежу, что Леви не придет, а ты задержишься.
Но я уже знал, что тоже не приду. Дождусь, пока Леви придет в себя, и пойду домой: выставлять видео и ждать комментариев. Мои мысли неизменно возвращались к спиралям (по спирали, хе), и я подумал: это и есть журналистский зуд, который заставляет людей бросать свою жизнь в огонь горячих точек, который заставляет их искать правду. Это было азартное чувство, приятное и опасное, и я наслаждался им. Я бы хотел узнать все, даже если это стоило бы мне жизни. Или, может быть, в свои четырнадцать я до конца не верил, что что-то может стоить мне жизни.
Но у жизни Калева ведь нашлась цена.
Я зевнул снова, закрыл глаза, прислонился головой к окну, чувствуя, как мысли внутри тоже слегка потряхивает от движения. Миссис Гласс разъезжала на темно-синем "BMW" представительского класса, и это было забавно, потому что саму ее звали Мерседес. Сокращенно — Мерси. Испанских корней у нее не было, но ее отец был преподавателем испанской литературы в каком-то из университетов Лиги Плюща (в Йеле, кажется), и имя миссис Гласс было прямым свидетельством того, что он был впечатлен своим предметом. Я представлял, как "BMW" мягко продвигается по главной артерии Ахет-Атона в сторону его сердца, и эта однотонная фантазия усыпила меня.
Я очнулся, когда миссис Гласс затормозила. Делать это мягко она не умела. Наверное, вся ее нежность уходила сыну, остатки разбирали клиенты, а на навыки вождения ничего уже не осталось. Леви жил в самом прекрасном месте, которое я мог себе представить (и я не о том месте, где он жил четырнадцать лет назад). Дом его был небольшим, но таким запредельно благополучным, что казался сказкой. Он был белоснежный, с таким широким, свободным фронтоном, с круглым окном чердачной комнаты, с большой террасой, крышу над которой удерживали колонны. Этот дом был окружен высоким кованным забором. Он был похож на кукольный домик кинозвезды. Кукольный, потому что звезды обычно отстраивали себе особняки протяженнее. Дом Леви был тесно сжат и потому как-то особенно уютен. У них был чудесный сад, заснеженный и мертвый сейчас, зато невероятно цветущий летом. Позади дома был маленький розарий миссис Гласс, где она снимала стресс, ухаживая за кем-то менее проблемным, чем мой папа.
Еще во сне я услышал, как на подъездной дорожке похрустел гравий, а затем нас немного тряхнуло, когда миссис Гласс остановилась. Мерседес Гласс, подумал я сонно, слишком много шипящих для тебя, солнышко.