– Чего? – удивился тот, шустро пряча деньги.
– В смысле за дачу взятки, – поправился я, садясь на место.
– Так чего ты хочешь?
– Наказания. Сурового и неотвратимого наказания.
– У них семьи, дети малые, – горестно вздохнул бригадир, и я понял, что сейчас будут давить на жалость.
– Я не про это, – отмахнулся я. – Я заберу заявление, но с одним условием.
– Каким? – тут же заинтересовался он.
– Пусть лейтенант вернется, это его тоже касается, свидетелем выступит.
Бригадир сходил за опером, они вернулись, хозяин кабинета за столом устроился, и оба мужчины внимательно посмотрели на меня: чего это я такое выдам?
– Под вашу ответственность. Я хочу, чтобы вы взяли их на поруки и не давали им пить спиртное в течение года. С завтрашнего числа и до тринадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят третьего года они будут вести трезвый образ жизни. Потом с них епитимия снимается. Любое спиртное, от пива до самогона, а вот квас, лимонады и кефир в список не входят, хотя там есть какая-то доля процента алкоголя. И это еще не все. Когда они проснутся, похмеляться не давать, только воду.
– Это жестоко, – в шоке пробормотал бригадир, губы его затряслись.
– Жестоко, – подтвердил я. – Но это лучше, чем четвертование или дыба, как я первоначально хотел просить. Я очень не люблю, когда трогают мое, в этом случае у меня появляется желание причинять другим гражданам повреждения, мало совместимые с жизнью.
Похоже, бурильщик начал прикидывать, что суд – не такое и страшное дело, по поручительству товарищей с буровой могут и условное получить. Лейтенант же с живейшим интересом переводил взгляд с меня на бригадира и обратно, ожидая, к чему мы придем. Мама тоже заинтересовалась и, кажется, едва сдерживала улыбку. Наконец, бригадир принял решение и кивнул: он брал товарищей на поруки, под честное слово.
Это еще не все, я все на бумаге решил оформить, лейтенант под мою диктовку написал, и они с мамой расписались как свидетели, а мы – как истец и представитель обвиняемых. На этом гитару я забрал. Пока бумаги оформлялись, я отмывал ее до зеркального блеска.
– Товарищ лейтенант, я тут насколько песен написал. Хотите исполню?
– Про маму? – с живейшим интересом спросила моя мама.
– Э-э-э, – я смутился. – Это другая песня, не думаю я, что она тебе понравится. Может, ты меня на улице подождешь?
– Ну уж нет, – села она на стул, и стало ясно, что не встанет.
А лейтенант кликнул знакомых, и в кабинет набилось человек десять, даже окно открыли, чтобы не так душно было. Бригадир тоже остался. Тронул струны, провисшую я уже подтянул, и сказал:
– Не судите меня строго, я еще учусь. Есть среди вас такие замечательные люди, которые стали папами и у которых есть сыновья? Можно поднять руки.
Подняли шестеро, включая опера и бурильщика. Кивнув, принимая ответ, я добавил:
– Это песня для вас, для пап.
Медиатор побежал по струнам, как лодка по волнам, и золотой голос гитары тронул частички души каждого. Дверь открылась, и нас начали слушать из коридора. А такие простые, но душевные слова разлетались по кабинету:
Когда я замолчал, проняло всех, многие украдкой вытирали слезы с ресниц, и я еще больше убедился, что у Тимофея настоящий золотой голос, поэтому почти сразу сыграл следующую. Про маму. Она в этот раз купалась во внимании мужчин в форме, которые понимали, для кого я пою. Правда, все равно выбил слезы у нее. Да и слушатели тоже были задумчивы и печальны, видимо, многие вспомнили своих мам.
– А теперь давайте что-нибудь веселое, – громко сказал я, вырывая всех из их воспоминаний. – Думаю, все мужчины здесь меня поддержат. Итак, песня называется «Шопинг».