— Ты большевик?
— Зачем тебе знать?
— Должен же я знать, кто меня охраняет!
— Не волнуйся. Доставлю в Кабул живым и невредимым.
Турок в негодовании дергает уздечку.
Едут молча.
Наконец Кабул. На склонах прилепились глинобитные плоскокрышие слепые домики — ни единого окошка наружу. Кажется, кто-то рассыпал по горам желто-бурые саманные кирпичи. Только купола минаретов яркие, будто их накрыли лоскутами лазурного неба.
В Кабуле о Баратове, его смелости и лингвистических познаниях доложили полпреду. Полпред вызвал к себе Аршака, долго беседовал с ним, а под конец предложил стать дипкурьером. Баратов сначала не понял, что это за работа. Но полпред терпеливо разъяснял, не утаил и об опасностях. Аршак понял: надо соглашаться. Для дела революции.
Так началась дипкурьерская служба комсомольца Баратова. Все испытал: караванные тропы, узкие дороги по отрогам Гиндукуша, выстрелы, громом грохочущие в горах. «Помогали» дипкурьерам верблюды, лошади и даже слоны: как-то они тащили в Кабул для советского полпредства разобранный самолет.
Сколько было этих неожиданных выстрелов из-за угла, с обрывов Гиндукуша! «Я смотрел по сторонам зорче орла,— говорил Аршак.— Зазеваешься — схватит пуля».
Вот как вспоминает об одном из таких эпизодов писатель Н. Равич в книге «Молодость века»: «Однажды я и Аркадий Баратов ехали верхом по Кандагарской дороге. Она была довольно оживлена днем и пустела к вечеру. Мы попали на нее уже после заката солнца. Вдоль дороги тянулись сады и огороды, отделенные от нее глиняной стеной в метр или полтора высотой. Мы ехали, о чем-то разговаривая. Вдруг грянул выстрел, и ухо «кушкинской» лошади окрасилось кровью. Под Баратовым шел великолепный карабаирский конь Ширин. Мы живо повернули лошадей и увидели человека в белой одежде и чалме, державшего в руках еще дымившееся ружье. Перескочив через стену, мы помчались по довольно длинному огороду. Но на нем были разбросаны шалаши и хибарки. В вечерних сумерках человек с ружьем пропал, точно сквозь землю провалился…»
Кто стрелял? Безумец? Или агент, оплаченный колонизаторами, для которых Советская Россия была самым опасным врагом?
…Тянется грозный узкий уступ — такой узкий, что лошадь, даже без вьюков, едва проходит. Справа поднимается, как говорил Баратов, «до самого Аллаха» отвесная каменная гора, слева глубокая пропасть. Аршак шагает за лошадью, крепко держась за конский хвост. Это самое верное. Бывало, лошадь все же срывалась вниз, и тогда Аршак продолжал путь пешком. Или совсем один шел со случайными попутчиками, которые даже не догадывались, что среди них гражданин красной России: ведь говорит он так, как они,— по-афгански.
Так прошло несколько лет. После очередного рейса из Кабула в Москву Баратову сообщают: вызывает Чичерин.
— Сам нарком? — удивился Аршак.— Не разыгрываете?
Нет, его не разыгрывали. Пошел к наркому. Георгий Васильевич крепко пожал руку, усадил в кресло.
— Расскажите-ка подробно о себе…
Слушая, ходил по кабинету.
Когда Аршак закончил, Чичерин сказал решительно:
— Посылаем вас на учебу в Институт востоковедения.
Зимин
О. Х. Герман
(фото 1926 г.)
— В институт? — испугался Аршак.— Так ведь у меня образования нет!
— Не беда…
Вскоре Баратову вручили подписанное наркомом Чичериным направление на учебу в институт. Аршак стал студентом.
После института — командировка на работу в Кабульское полпредство СССР. Его спутником на этот раз в далекой и опасной дороге была жена Валентина. Потом — новое назначение: в Иран. Потом — памятный и радостный тридцатый год: Баратова приняли — сразу, без кандидатского стажа,— в ряды Коммунистической партии. Потом — орден Красной Звезды, орден Отечественной войны, орден Красного Знамени…
Но вернемся к дипкурьерским годам Баратова.
Не раз и не два пересекал он Афганистан по извечным караванным тропам (за исключением одного случая — необычного, чрезвычайного, о нем речь впереди). Дорога была все та же, но каждая поездка не похожа на предыдущую. То он был в пути совсем один, то вдвоем с напарником. Нередко их охраняли афганские солдаты, иногда Аршак «кочевал» с верблюжьим караваном, а то случалось сопровождать кого-нибудь из соотечественников — либо в Кабул, либо на Родину. И все крепко врезалось в память… Разве забыть, как он вез из Кабула Николая Князева, который, доставив из Москвы диппочту, заболел на чужбине тропической лихорадкой? Лекарств не было. Дипкурьеру становилось все хуже. Полпредство решилось на самое крайнее: тяжелобольного отправить в Москву. Только бы Князев выдержал переезд через Афганистан!