Выбрать главу

   "Сигрун, твоим лишь светом согреться мне..."

   Эйнар усмехнулся безумству мечтаний.

  

   Женщины похожи на чаек. Тоскливые их голоса так же относит от берега ветер.

   Кто-то из них рыдал. Кто-то молился. Кто-то призывал к мести.

   Сигрун, прямая, гордая, под взглядами отца и родни, подошла к Эйнару, стоящему по колено в воде - всех ближе к войне, чем к миру, ближе к смерти, чем к жизни.

   Подошла, топя в колючем галечнике искусно выделанные башмачки - отцов подарок, полоща подол нарядного платья из крашеной шерсти.

   Смолчал отец, отводя посмурневший взгляд. Смолчала вслед за ним родня.

   Сигрун, отцова гордость и отрада, красавица Сигрун с косами что витое золото. Ключи при поясе - надо всем домом хозяйка.

   Отчего отсылает Сигрун сватов, отчего отговаривается лендрман дочерней юностью?

   Чтобы могла открыть она то, что годами таила от всех.

   Чтобы могла сказать на прощание невозможные слова.

   "Я буду ждать тебя".

   Строгие серые глаза на полудетском лице кажутся старше на несколько жизней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

   Сын ульфхеднара, волчья кровь, мятежный нрав, стылый синий взгляд - материна памятка.

   И дочь лендрмана.

   В обычное время немыслимо.

   Иное дело теперь, когда близость смерти равняет всех.

   Потому-то отец Сигрун и молчал, собрав в горсть курчавую бороду. Думал - потешит дочернюю прихоть. Думал - всё одно Эйнар не вернётся.

   Эйнар же молча поклонился девушке. Что теперь его слова? Слова отнесёт ветер, растреплют чужие языки. Для Сигрун - его взгляд, его поступки.

  

   Слова Сигрун были сильнее молитв. В них жила непреклонная вера.

   Эйнару не единожды довелось убедиться в этом.

  

   "Я буду ждать тебя".

   Эйнара удерживал её далёкий, но близкий голос, когда друзья несли его на чьём-то плаще под косо хлещущим дождём.

   Когда они опустили концы плаща, на дощатый пол чьего-то длинного приземистого дома вылился поток кровавой воды.

   Поглядев на красную лужу, лекарь с чёрным от бессонницы лицом сказал:

   - Этот не жилец. А, впрочем, не всё ли равно...

   Ремнями привязав Эйнара к столу, он суровой нитью зашивал его раны.

   И было так просто - закрыть глаза и не знать больше боли.

   Ночами он выл сквозь сжатые зубы, запечатав рот ладонью. В забытье он видел Сигрун и берёзу во фьорде.

   Блёклыми рассветами выносили мертвецов. Чаще умирали ночью, когда каждый оставался со смертью наедине.

   Умирали другие, чьи раны казались не так опасны.

   Эйнар жил.

   Лекарь молча пожал плечами, снимая повязки с когда-то смертельных ран.

  

   И после...

  

   "Я буду ждать тебя".

   Вопли раздавленных гребцов и треск вздыбленной палубы сменился оглушившей подводной тишиной и невмочной тяжестью, когда всё, что осталось на месте погибшего драккара, затянула исполинская воронка. Точно какая-то великанша мешала в морском котле чудовищное варево.

   В этом зелье Эйнар столкнулся с чем-то - не разобрать в подводной круговерти: обломком, мертвецом, живым человеком,- ухватился и оказался на поверхности. Ещё слышался последний стон корабля, отзвучал и потонул в грохоте и вое волн.

   Вода мешалась с небом, бурлил, выплёскивая варево, котёл великанши.

   Эйнар цеплялся за обломок мачты. Ледяные брызги жалили костровыми искрами; когда волна накрывала с головой, он точно окунался в огонь. Сведённые судорогой пальцы соскальзывали с мокрого дерева; Эйнар казался себе тяжёлым, точно целиком отлитым из металла.

   И казалось, вышел предел человеческим силам.

   И было так просто - разжать руки и прекратить борьбу.

   ... А Сигрун будет выходить на угольно-серый берег, как выходила когда-то Бьёрк, вглядываться из-под руки, не выткется ли из тумана израненный ветрами парус, и так же, как она, не дождётся.

   Не возвращаются те, кто лежат, опутанные водорослями, на песчаной постели.

   Но Сигрун не узнает об этом.

   И платье её будет белеть среди сумрачно-зелёных елей, пока время не обратит золото её кос серебром.

   Эйнар утерял представление о времени, о верхе и низе. Он глотал то воздух, то жгуче-горькую воду.

   Это было похоже на бред, когда в высверке молнии он различил над ярящимся варевом отвесные изломанные скалы. И вечность грёб к недостижимому берегу.

   Последняя сильная волна толкнула его в спину.

   Не веря собственному рассудку, он выбрел на изрезанный волнами и ветрами берег.