— Это было больно. Но я хотел выжить. — Она с сомнением посмотрела на меня, но, кажется, постепенно расслабилась. Опустила плечи и подперла руками подбородок. Человек на многое способен пойти и многим готов поступиться, чтобы выжить. И без силы я понимал это и убедился, что ей это тоже не чуждо. Но все же решил договорить, избегая тишины: — Вначале чтобы отомстить, потом чтобы погасить бессильную ярость, а после… не осталось уже ничего.
— Кое что жизнь не смогла у тебя забрать, — твердо запротестовала Эвели, опустившись по стене на соломенную подстилку. — Сострадание. Помню, как ты протянул побежденному руку. Толпа так ревела, а я не позволяла себе отвлечься от задания. В тот момент, знаешь, я почувствовала — на секунду — такое облегчение. Что не все вокруг еще стали циниками и лицемерами, как я. Мне было почти плевать, что будет с вами потом, и когда я шла к прокуратору, когда увидела твою битую спину, я думала только о том, как завоевать внимание этого мерзкого ублюдка. И даже близко не позволяла себе представить, как тебе больно.
Наружу вылезли первые выводы о ней, первые мысли, ненависть. Но теперь казалось, что это было так давно. Сколько всего я тогда наговорил и надумал, а выходит, она и спорить с этим не стала бы. Я хотя бы не прятал никогда ненависть за улыбкой и не притворялся другим человеком, а каково ей было жить в таком противоречии и каждый раз себя одергивать?
— Вот такая вот я, — заключила она, хотя я ни разу не посмотрел с упреком. — Разве этого мало?..
Я отвлекся, глядя на нее. Больше мне не хотелось лезть в ее воспоминания, впрочем, я бы уже не смог: Эвели взяла свои эмоции под контроль, а я сам едва держал глаз открытым от гудящей по всему телу боли.
— Как ты выжила?.. — начал я, пытаясь сформулировать что-то вразумительное.
— Подчинившись. Это единственная моя жизнь, у меня другой не было. — Эвели прокашлялась и принялась одной рукой осторожно закладывать подготовленный хворост в погасшее кострище. Ее тонкие губы были сомкнуты, меж бровей, как и всегда, пролегли вертикальные морщинки. — Была одна девчонка, которая жила идеалами и сказками, очень давно. Это ее баловство и ее дом ты видел. Я уже говорила, что с ней стало после.
Я вновь вспомнил наш разговор перед казнью: страх, отчаяние и смирение. "И не сбежать никуда", — тут я сам себя остановил: мы ведь находились почти в горах. Тех самых, за которыми в степях лежали вольные земли, где неважны были грамоты, деньги, положение или цвет кожи. Пристанище для всех беглецов, изгоев, воров, ублюдков и мошенников. Она не могла об этом не думать. Особенно сейчас, когда потеряла все, что пыталась отстоять ради выживания.
— Что теперь будешь делать? Бежишь в вольные земли?
— Я и раньше об этом думала, но боялась неизвестности и преследования. Роберан очень быстро отбил у меня желание сбегать. — Ее передернуло, а на лице появилось отвращение, заставившее замолкнуть на долгие минуты. Только когда пламя занялось, она продолжила: — Я уже жила так: перебираясь с места на место с ощущением, что кто-то даже во сне дышит мне в спину. Это слишком страшно, слишком сводит с ума, выматывает. А сейчас… — она посмотрела на меня как-то оценивающе, потом перевела взгляд на солнечный выход. — Знаешь, как там красиво? Не видно ни одного города, и никто не кричит от боли, по листве не стекает кровь. Я родилась не здесь, это правда. Но назад пути нет и, наверное, никогда не будет. А жизнь идет. Мы вместе изменили что-то в этом мире, значит, не все потеряно, верно? И я не хочу опять бежать, скрываться и делать вид, что ничего не происходит. Хочу быть человеком, чего бы это ни стоило.
Я только кивнул в ответ. Больше всего в этой жизни я хотел того же. С силой или без, но вернуть стране, моей стране настоящую свободу. Всем, кто в ней нуждается. Всем, у кого ее отняли. Всем, кого оклеветали и втоптали в грязь. Не прятаться и не бежать через хребет в чужие земли. Вернуть веру и сражаться за большее, чем собственная жизнь.
Отчаяние было хорошо знакомо нам обоим. Как и надежда, которая вдруг замаячила на горизонте. И она оказалась в сотни раз сильней, наконец, оставляя все лишнее в прошлом.
— Я тоже… не хочу.
Я не удержался и, подтянувшись, коснулся ее холодной руки. Она только удивленно улыбнулась, и я, кивнув на выход, тихо попросил:
— Покажешь?
Киан
Я торопился в Нордон, как будто каждая секунда могла что-то решить не в нашу пользу. Подгонял оседланную лошадь, но не решался бежать галопом: Венн не торопился присматривать за мной, оставшись где-то позади, а я боялся навернуться с непривычки на узкой тропинке. Удивительно, как нас вообще сюда затащили.